Всё завертелось обратно. Вскинулись стены. Я осмотрелась: просторная комната. Окиянин-Морин так и остался стоять на коленях. Но вместо корыта сидел щенок. Он поставил пенсионеру лапы на плечи и остервенело лизал его в нос, рот и глаза.

– Пошли, – сказал Лещ.

Сашка был с ним совершенно согласен. Здание было теперь похоже на дом из какой-то доброй сказки, например про муми-троллей. Над крыльцом, вместо «Ресторана», было написано: «Здесь ждут друзей!»

– Я совершенно отвык от жизни на природе, – объяснял Лещ, пока мы несли его к морю. – Забыл, представляете, как пропитание добывать. Вот и попался к нему на крючок. На червяка. Рот вон до сих пор болит.

Он выпятил нижнюю губу и показал небольшую дырку.

– Может, ты всё-таки останешься с нами? – предложила я.

– Нет, – он твёрдо мотнул плавниками. – Я должен попробовать ещё раз.

– Ладно. Отпускаю тебя с тяжёлым сердцем.

– Подожди! Чуть не забыл! – Неведомо откуда у Леща в плавнике появилась связка ключей. – Возьми. Тебе пригодятся!

– Спасибо! Только от чего они?

– От двери, – Лещ звучал несколько разочарованно. Видимо, ожидал от меня большего.

– Понимаю, что от двери, – слегка раздражённо ответила я, – но от какой? Где мне её искать?

– Поймёшь в своё время, – загадочно сказала золотая рыбка. – Читай записки от фокусников. А теперь в море. Страсть как хочу на свободу сию же секунду.

Мы выплеснули его из чайника в тёмные малахитовые волны.

– Я даже не знаю, от чего у меня больше стресс, – помолчав, сказал Сашка. – От того, что меня взяли в заложники, или от того, что твоя рыбка умеет разговаривать, а ты мне ничего не сказала.

Я рассматривала ключи. Их было всего два, короткий и длинный, скреплённые значком в виде незабудки. Старый потёртый значок, иголка заметно погнута. Я перевернула его. «Комнаты, которые хотят быть найденными», – было написано сзади.

<p>История тридцать четвёртая</p><p>Высотка</p>

Много чего ещё случилось в отпуске.

Сашка долго дулся, а потом простил меня.

На источниках мы обмазались грязью и стали похожи на скульптуры. Чтобы смыться, надо было залезть в термальные воды, от которых поднимался в небо густой пар. Но деда Фей сделал вид, что ловит и ест пиявку, а ещё сказал, что тут водятся термогадюки – такие водяные змеи, которые привыкли к горячей воде, – и Алька с Лилой никуда не полезли, а шли пять километров до моря в затвердевшей глиняной корочке, как греческие сосуды. Путь их лежал по шоссе, и машины приостанавливались глянуть, кто это так вышагивает с растопыренными руками.

С бабушками Варей и Валей я несколько раз ездила на птичий остров в гости к отшельнику, увидела его хибарку из палок и пакетов. Птицы обвили ему крышу гнёздами, домик у Филина похож на торт с большими зефиринами сверху. Вокруг жилища вбиты колья, на которые, вместо черепов, надеты пластиковые бутылки. В некоторых из них лампочки, вечером они похожи на цапель со светящимися глазами.

Родители пошли в поход и десять часов карабкались на гору с группой бодрых туристов, чтобы полюбоваться красивым видом. Но был туман.

Санёк снова заснул на пляже, читая энциклопедию, и я сфотала его так, будто морда чёрта на обложке – это его лицо.

Лила закрутила курортный роман с худющим официантом: они вместе рисовали мангу[75], обменивались наклейками и сидели на чёрно-белой диете. Поэтому сестра долго грустила в окно, когда «Соник» отъехал от Ихнинска.

Филин отказался лететь с бабушкой Варей в Москву. Сказал, что привычка – вторая натура. Сказал, что в их возрасте уже не до любви. Сказал, что птичий остров стал для него домом. Сказал, что бабушка Варя ему скорее как сестра.

На обратной дороге мы завернули на фестиваль мультфильмов и встретили Петра Олегыча. Его там чествовали как главного мэтра движущихся картинок всех времён и народов. Дали кубок даже больше, чем у деды Фея. Он выглядел растерянным, как ёжик в тумане.

Старушка в придорожной гостинице, узнав про мой третий глаз, заявила, что мы с Алькой и Лилой – вылитые Одноглазка, Двуглазка и Трёхглазка из «Крошечки-Хаврошечки». Сашка сказал:

– А я, значит, сама Крошечка?

Я невнимательно участвовала в этих событиях, потому что уже очень хотелось домой. Пока мы ехали по шоссе и грунтовкам, пока огибали речки и продирались сквозь садовые товарищества, я вспоминала высотку.

Одна ступенька и две урны по сторонам двери в подъезд. Справа – цифры домофона, к которым зимой прилипают пальцы. Входишь, и налево – манящие огни «Московского игромана». За лестницей и горкой для колясок стоит забытый диван, а у лифтов – портрет Римского-откопателя. Если миновать их и навалиться на тяжёлую дверь, можно попасть в подвал, где холодно и таинственно, где мы чуть не победили Лут-Лёшу, а Вовик нашёл друга.