– Как он у вас только что ходил? – продолжал недоумевать Сашка.

Я сидела гордая, потому что видела лампу. Мой восторг от движения, сложенного из множества изображений, был уже второй раз, а значит, то было уже знание.

Пётр Олегыч довольно молчал. Вдруг Сковородка как впрыгнет на кровать, как начнёт на рогатого оленя лаять! А вдалеке что-то громыхнуло. Я этот звук знаю: так наша картонная дверь, ведущая на общий балкон, хлопает от сквозняка.

Сашка руку к ковру приложил:

– Дует!

Тут я своим третьим глазом увидела, что за ковром тоннель. Пётр Олегыч давай ковёр от стены отковыривать.

– Меня однажды, давно это было, – говорит, – цыганка на улице поймала, всё за волосы тянула. В руку глянула, сокровище ждёт тебя за оленями, сказала. Я ещё тогда подумал, что она воровка, и карманы проверил. Сокровище за оленями! – Он обернулся на нас: – Поняли?

Сковородка лаяла.

Он снял ковёр, там и правда оказался круглый лаз. Пётр Олегыч взял фонарик, и мы полезли туда на четвереньках. Ползли и ползли, а Сашка приговаривал:

– Ух ты! – а Сковородка бежала первая и фыркала, разгоняя кого-то в темноте: ничего не было видно, только слышен топот маленьких ног.

Тоннель был прямой, никуда не заворачивал, и очень скоро мы очутились в просторном холле.

– Ух ты! – в сотый раз сказал Сашка.

Тут стояли игровые автоматы, наверно целая сотня. В луче фонарика серебрилась паутина, накинутая на них, как оренбургский пуховый платок. На стенах под дымчатыми стёклами тускнели старые афиши. Пётр Олегыч нажал на ручку бархатной двери и вошёл внутрь большого и гулкого пространства.

– Ау-у-у! – крикнула я, представляя себя Пиноккио внутри рыбьего живота.

– Ау-у-у-у! – отозвалось эхо.

Пётр Олегович врубил свет.

Воткнутые в рассохшийся паркет, сложенные книжками, перед нами расстилались ряды красных кресел, кое-где накрытые плёнкой. Справа, под тяжёлым занавесом, был огромный экран. А слева, над зрительным залом, – каморка с проектором, которая осветилась приятным голубым.

– У вас в квартире настоящий заброшенный кинотеатр! – сказала я.

– Кинотеатр! Кинотеатр! – подтвердило эхо.

– Ух ты! – сказал Сашка.

Тут в проекторе закрутилась плёнка, и начались мультики.

<p>История четырнадцатая</p><p>27-й этаж</p><p>(Она с похищением)</p>

По утрам я люблю лежать под одеялом и слушать, как Дворник чистит улицу. Внутри под одеялом тепло, снаружи в комнате прохладно, что особенно приятно. Дворник так мощно гребёт лопатой, будто в форточку кто-то храпит. Даже на тридцатый этаж долетает! Под этот звук хорошо думать. Лежишь, например, – и мысль: «Здорово, что мы нашли кинотеатр!»

– Брысь! Брысь! – закричала Алька.

Пока я вынимала себя из тепла и скользила по холодному полу на кухню, Алька уже роняла слёзы в самодельный намешанный слайм. Вечно она влипает в эти слаймы, сил нет. Дрожащий палец показывал на окошко вентиляции, которое было сдвинуто чуть вбок.

– Они утащили Сковородку, – прошептала она.

– Кто «они»? – спросила я.

– К-крысы, – Алька вращала глазами, и слёзы летели в разные стороны, как из поливалки.

В окошке вентиляции пошебуршало, и на пол упала резиновая Букля[32] – любимая Сковородкина игрушка.

– Да это нарушение прав животных! – сказала Лила, оторвавшись от телефона. – Я создам чат неравнодушных жильцов и напишу заявление!

Я открыла третий глаз и сразу поняла, что надо идти за Ковшиком.

Ковшик – лабрадор, который был у нас до Сковородки. Он всегда проявлял поистине сверхсобачью мудрость. Возможно, именно поэтому он променял семью на карьеру и теперь преподаёт курс для собак-поводырей в центре «Золотистый ретривер». Собаки после его лекций сначала нервно поскуливают, потом – катаются на спине и ещё целых три месяца спят, положив голову между лап. Зато поводыри из них получаются отменные – ни одна подсечка бегущего на мигающий зелёный москвича не собьёт их с пути истинного. Что говорить, Ковшик – учитель хороший. В прошлом году Президент Собачьей Федерации вручил ему похожий на цветик-семицветик орден.

Ковшик был не в настроении – он не любит, когда его от работы отрывают. Но воздуховод как только понюхал, сразу в зимний сад помчался.

Зимний сад у нас отличный – стеклянным, вечнозелёным обручем опоясывает он дом на двадцать седьмом этаже. Всё там есть: гигантские подорожники, хищные хризантемы, цветник, долина кактусов, сад камней… Ухаживает за садом Вова, он любит музыку и зелень. Поставит, бывает, пальмам Стравинского, те слушают, листья сочными нотами наливаются.

Ковшик от самого входа почуял неладное – и в кусты. Я за ним. Вовка орёт:

– Я там только прорыхлил!

Я ветки развела руками и ахнула. Крысиная фабрика! Под ногами снуют, суетятся, а дальше… Я пригляделась и поняла, что это не крысы. А странные какие-то существа, серые, на коротких ножках. Их бегало штук десять, а остальные под ветвями висели, обмазанные чем-то вроде гипса или белой грязи.

– Окуклились, – сказал снизу маленький писклявый голос. – Скоро в домовиков превратятся.

Перед нами стоял крошечный старичок. Одежды на нём не было, вернее, она была какая-то странная: будто нарисован на теле красный кафтан и синие штанишки.