Читаем Высотка полностью

У вас бывало такое, что вам говорят одно, а вы думаете наоборот? Вот и я подумала: «Что значит “всего лишь”?!»

– Интересная штука, – сказал, отложив джойстик от Xbox[27], папа. Он испытывал новую бродилку про зомби-апокалипсис. – Завидуют ведь не тем, кто счастлив, а тем, кто умеет про это интересно рассказать.

До бабушки Вари я завидовала Марике: у неё в голове росли мешочки воды. Сначала был один. Потом, к шести годам, стало три. Мама Марики мыла полы в салоне красоты, который находится в нашем доме, сбоку от первого подъезда. Наша мама приходит из него с маникюром, стрижкой и ворохом сплетен.

Марика свои капли любила. Она верховодила на горке, забиралась на самую её зелёную пластмассовую крышу и рассказывала нам, что видит внутри своей головы.

– Три синих озера! – говорила она, округло махая руками. – На одном белые птицы, а вода такая прозрачная, что отражения с самими птицами слипаются, похоже, будто много букв зэ. На втором волны чёрные, вода тёплая, как вечерний туман на поле за оврагом. В нём по щиколотку идёшь, и трава режет ноги там, где носки заканчиваются. А третье озеро – волшебное. Я вам про него не расскажу.

Я ждала Сашку с лыжных гор (это было долго ждать – у него зимние каникулы не совпадают с нашими), папу – из магазина (это было ждать пятнадцать минут) и смотрела на балконы. Есть у нас у дома абсолютно белая стена с общими балконами, на которые можно выходить с лестничных клеток. На каждом из них, начиная с десятого этажа – я посчитала, – написано по большой красной букве. Буквы собирались в надпись: «Вика, я ❤ тебя». Я сидела и думала, что, чтобы сделать такую надпись, надо быть верхолазом. Или Неспуном. Или иметь очень длинные руки и не иметь страха высоты, чтобы свешиваться с каждого балкона и писать сверху вниз – и рисковать всем, что есть в тебе: и длинными руками, и смелостью, и любовью к Вике, потому что внизу торчал тяжёлый серый асфальт и поломанные бордюры.

Мимо шли закутанная Марика и много её сестёр. У Марики много сестёр, мешочки в голове и резиновая квартира. Там живут её родители, сёстры, брат мамы с женой, их дочка и бабушка с дедушкой. Квартира разделена на множество комнат перегородками. Марика называет их «ширмы» – словом, от которого пахнет французскими духами.

– Я за ширмой с бабушкой сплю, – говорит она.

Теперь вы поняли? Мы-то спим в обычных комнатах, и за нашими стенами пустота, а к столу от кровати нужно идти долгих десять шагов. И ни у кого, ни у кого из нас, кроме Марики, нет ни одной даже малюсенькой ширмы.

Бабушке я завидовала особенно. Тоже хочу, чтобы моя спала под боком. Но она живёт – страшно сказать – отдельно. А это означает, что никто не раскидает с тобой подушки. Никто не навалит за Лилину кровать укреплений из расчёсок, книг, лего и ватных палочек. Никто не избавится от липких слаймов[28] втайне от Альки.

– Эту надпись Егор с двадцать второго написал! – крикнула Марика.

Сёстры вокруг неё пошли волнами.

– Тебе нельзя кричать! – сказала одна, в платке, выдыхая клубочек пара.

– Тебе нельзя волноваться! – сказала другая, которую весь дом зовёт Большая Роза.

– Тебе нельзя радоваться! – сказала уж совсем глупость третья. Шарф её от дыхания заледенел, и шерстинки торчали иглами.

Они сгрудились на поломанных бордюрах и стали кликать маму из салона красоты. Я уже не смотрела ни на какую надпись на балконах, а смотрела на них. Мама Марики спустилась по ступенькам прямо в лапы толпы. Сёстры снова заволновались и хлынули в двери машины, которую подогнал Марикин папа, глава семейства Кикваридзе и поставщик мушмулы на тридцатый этаж.

– Что тут у вас? – спросил меня мой папа. Он как раз подошёл к окончанию погрузки Марики и сестёр в автобусоподобный автомобиль.

Я не ответила ему. Я спросила:

– Сырки мне купил?

– Забыл, – признался папа и поставил сумку на сугроб. На ней было написано: «Биоразлагаемый пакет» – и ниже: «Приятного аппетита!».

– Женщины! – Марикин папа пожал руку моему. Он курил коричневую сигарету, махал красными руками, зарос синей бородой по глаза.

– Что, уже сегодня? – спросил мой.

– Да, спаси нас всех Господь!

– Ох.

– А что означает слово «биоразлагаемый»? – спросила я.

– Съедобный, значит, – Марикин папа воткнул окурок в штырёк забора. – Висит груша, можно кушать! Скушаешь – всё в порядке с животом будет! Женщины упакованы, мы поехали.

– Удачи вам! – мой папа пожал ему руку.

Через пять дней (Сашку стало ждать на пять дней меньше, чем долго) Марика снова вышла во двор.

– Смотри, какая форма! – она сняла шапку. Голова под ней оказалась побритая, исчезли чу´дные волосы вишнёвого оттенка, вместо них – эластичная повязка. Я пощупала короткую щетину. Та кололась. – Врач сказал, у меня идеальный череп!

– А мешочки с водой? – спросила Анчутка. – У тебя их отняли?

– Я сама дала, – Марика гордо выпрямилась. – Врач сказал, я – уникальное для науки явление. И что им нужно меня исследовать. Поисследуют немного и вернут. Он мне обещал.

– Голова у тебя и правда – идеальный шар, – подтвердила Анчутка.

Мы стояли посреди детской площадки, мёрзли и завидовали её круглой голове.