Читаем Выход А полностью

Еще бы не видела! Так сильно видела, что теперь вовсю ликую: Барби – это не его жена!..

– …в общем, Лена администратор, а мы с Риббентропом – владельцы, ну и я еще арт-директор. Давно вместе работаем. А с Риббентропом вообще дружим всю жизнь.

– С Риббентропом! Дружите! – Я немного подавилась хрустящей корочкой багета.

– Да, на самом деле его зовут Боря и он еврей. Риббентроп – прозвище. Мы сидели как-то классом на истории, и учитель читал лекцию об эпохе постсталинизма. Не по учебнику, а по собственным записям – тогда как раз стало можно и модно составлять альтернативные версии школьной истории. И вот учитель монотонно читает: «На место Сталина претендовали: Маленков, Молотов и… Боря, что ты смеешься, дополни!» Боря услышал слово «Молотов» и автоматически ляпнул: «…и Риббентроп!» Учитель не смог читать дальше, ржал вместе со всеми. А Боря стал Риббентропом навсегда.

– Бедный еврейский мальчик! Обиделся, наверное.

– Вы его еще увидите, он не очень бедный. И не очень обидчивый. Хотите еще бутерброд?

Я хотела бутерброд, следующий альбом группы Steely Dan и познакомиться с Борей-Риббентропом. А мне к бутерброду налили еще чаю из ездящего ситечка (Эллочка, я тебя понимаю!) и выдали плед, хотя на кухне было не так уж холодно.

– Я часто окно открываю. Квартира маленькая, нужно проветривать. Таня любит спать в студии на диванчике, так что туда сквозняки не доходят. Но гости, бывает, мерзнут.

Потайной параноик вяло поинтересовался, часто ли у Таниного папы бывают гости и особенно гостьи, но угомонился, разомлевший под пледом.

– А у нас огромная квартира, – похвасталась я. – Комнаты с произвольным количеством углов, черная Белая лестница и свободолюбивый попугай. Зря вы не хотите приехать в гости.

– Я хочу, – ответил он. – Просто вы как будто все время извиняетесь, а уже давно не за что. Я ведь тоже родитель. Понимаю, как вы перепугались. Теперь вот возьму у вас номер телефона. Буду звонить и, может быть, иногда забирать обоих детей, если это удобно. И вообще буду звонить.

Опять он улыбнулся этой своей преображающей лицо улыбкой, и мне плакать захотелось. Слишком нереально все это было, не со мной, не для меня. Я – это «ЖП», элитные диваны, бросающий трубки Вениамин, уехавшие друзья, закрытые журналы, перечеркнутые жирным крестом годы карьеры и семейной жизни, тоска и неизвестность, засасывающие в воронку. А здесь у него все так красиво, уютно и устроенно. Дом-башня под самым небом. Интеллигентные бабушки-соседки, готовые посидеть с обожаемой дочерью, лучший друг, любимое дело, красавица-администратор. Чайник – и тот с лифтом. О чем нам вообще говорить, когда (если) он (не чайник) позвонит?

– Вы ведь все еще журналист, как я понял из рассказов вашего ребенка, – ответил Танин папа на мои мысли. – Где работаете? И где бы хотели? Какую музыку слушаете, если вообще слушаете? Любите ли кино всегда или только по воскресеньям? Что еще любите? И кто та девушка, с которой вы идете смотреть завтра фильм? Я немного поговорил о себе, потому что хотел, чтобы вы нормально чаю выпили. А теперь бы вас послушал.

И я стала рассказывать. О том, что люблю английских актеров, потому что, когда они играют, на них приятно смотреть – прямо как на детей. О том, что в музыке не разбираюсь, слушаю старенькое – Queen, например. О том, что люблю капучино с плотной нежной пеной, но кофе варю в старой турке, потому что так привыкла. О «ЖП», о Вениамине, о Буке, Лисицкой и Майке. О Жозефине Геннадьевне Козлюк и наших сложных полуродственных связях, о тете Свете, Нехорошей квартире, попугае Исаиче, маме. О том, как рада, что Кузя ходит в «Бурато», и как благодарна Марине Игоревне за ее сказочное появление с шариками. О том, что совсем не знаю, где бы хотела теперь работать, потому что привыкла, что на работе мне, взрослому человеку, всегда было интересно и весело так же, как детям в «Бурато», и будни раньше проходили на одном дыхании, а теперь каждый вдох дается с трудом, и я не уверена, что в журналистике что-то изменится в ближайшие годы, а чем еще заняться, я не придумала, поэтому по утрам просыпаюсь с ощущением потери.

Он осторожно погладил мою ладонь и, глядя в сторону, сказал тихо:

– Какая маленькая у тебя рука.

Пожалел.

Потом мы еще пили чай и говорили по очереди. Оказалось, что они с неведомым Борей-Риббентропом учились в ИСАА, на филологическом отделении, причем Боря – на престижном японском, а Танин папа – на вьетнамском, и взяли его туда в основном из-за хорошего слуха.

– Ведь ИСАА через дорогу от журфака! – удивлялась я. – Наш курс часто в вашу легендарную столовую ходил. Мы могли видеться.

– Не могли. Я знаю, сколько вам лет – у вас очень разговорчивый сын. Так что в столовую мы ходили в разное время – с промежутком в десять лет. Но зато я бывал в вашем общежитии. Приезжал туда разговаривать с вьетнамцами на вьетнамском. Больше не мог придумать этому чудному языку никакого применения. Причем те вьетнамцы были сектантами из странной околохристианской церкви, в свою веру обратились уже в МГУ. Мы ели лапшу и беседовали о Библии.

– На вьетнамском?