А я-то, идиот, боялся, что он меня отругает!

— Мне нужна газета. Очень срочно! — лихорадочно зашептал я. — Моя куда-то подевалась. Исчезла. Украли, видимо.

Мышкин пристально взглянул на меня и сказал:

— Газета у меня с собой. В портфеле. Вы в состоянии подождать пару минут? Мы практически закончили. Попрощайтесь и идите к выходу. А еще лучше — бегите, а то, не ровен час, заболеете. На вас смотреть холодно. Я вас догоню.

Если бы не он, мне едва ли пришло бы в голову прощаться с Глинкой. И вышло бы бессмысленное хамство. А так я сделал все, как он сказал: подошел как пай-мальчик, кивнул: «Всего хорошего!» — только что ножкой не шаркнул, — а потом развернулся и вприпрыжку понесся к выходу. На Глинку все это, должно быть, произвело сильное впечатление. Это я сейчас понимаю, а тогда мне было не до того и вообще — наплевать.

Мышкин нагнал меня у самого выхода с больничной территории, и мы, ни на секунду не останавливаясь, понеслись семимильными шагами в неизвестном направлении.

— Что Глинка говорит? — на ходу поинтересовался я.

— Признался, что руку приложил.

— То есть как? — я до того опешил, что даже притормозил. — Прямо так и признался?

— Ну да… Говорит, что сразу предположил наркотик, но сознательно замял, потому что Ольгу не спасешь, а Лелю — жалко, Леле — дополнительная травма, лишние вопросы и все такое… Клянется, что о возможном убийстве у него и мысли не было…

— А чего его туда понесло, не сказал?

— Сказал, а как же. Хотел побеседовать с Ольгой один на один. Призвать к здоровому образу жизни. Он Леле обещал, ну и потом… сам, как я понимаю, тоже был не против…

— А почему он согласился с вами разговаривать?

— Н-не знаю, — смущенно пробормотал Мышкин. — Не могу объяснить.

— Понятно. Кстати, куда мы?

— Да какая разница? Вот хотя бы сюда, — он ткнул пальцем в приближавшуюся к нам справа по курсу вывеску «Оладьи».

Мы вошли и сели. Мышкин поискал, куда бы пристроить шляпу, и в конце концов пристроил ее на спинке собственного стула. Есть не хотелось совершенно, однако для приличия пришлось заказать какие-то оладьи и вареники. Всю эту снедь мы, не сговариваясь, отодвинули на край стола, и Мышкин полез в портфель за газетой. А я, честно говоря, был даже рад всей этой возне — с едой и со шляпой. Я был рад любой отсрочке. Эта газета… Мне вдруг стало очень страшно от того, что сейчас я ее увижу. Я не хотел ее видеть. Я ее боялся…

Деваться, однако, было некуда. Мышкин выложил ее на стол прямо перед моим носом. Мелькнула знакомая статья про асфомантов. Я перевернул страницу. Потом другую. Вот он — прогноз погоды «После дождичка в четверг»… А вот — хроника происшествий. Не мог я на это смотреть. Мышкин вдруг весь подался ко мне. Ну вот… «Вчера в четырех километрах от станции Клюево, в лесу, был обнаружен…» Нет, не мог видеть. И сейчас не могу. Девушка… Предварительный диагноз — передозировка наркотиков. Особые приметы — вертикальный шрам между бровями. Просьба к тем, кто знает… Ну и так далее. Я подвинул газету Мышкину и ткнул пальцем, с трудом выдавив из себя:

— Вот. Это… она… Шрам… это у нее с детства… Напоролась на ветку. Мы ночью в лес ходили…

Мышкин молча склонился над газетой. Я не видел его лица, но в самом его молчании было столько сочувствия, что я преисполнился благодарности. Не знаю, как объяснить… Он не спрашивал ни как я догадался, ни уверен ли я — ничего. Молчал. Потому что понимал, каково мне.

И тут эта проклятая газета преподнесла мне еще один сюрприз. Совершенно случайно я бросил взгляд на верхнюю часть страницы и увидел число — дату выхода этого номера. И снова все поплыло, закачалось перед глазами, и полетело куда-то к чертовой матери.

— Погодите… — хрипло пробормотал я. — Постойте… Как же?.. Ведь этот номер вышел еще до смерти отца. А она… а Сонька…. звонила утром, в день похорон — извинялась, что не сможет прийти… Как же это?..

И тут я начал понимать… То есть нет, вру, все не так… Я и начал понимать, и запутался еще сильнее. Откуда мне было известно про этот звонок? От матери… Значит, одно из двух: либо это была ложь, либо… Либо не ложь, и тогда…

— Только один человек мог… — произнес я вслух. — Если, конечно, это правда…

Мышкин встал, подобрал давно свалившуюся на пол шляпу и решительно сказал:

— Едем!

ГЛАВА 19

Дверь открыла моя мать. Я застыл на месте, с ужасом глядя на нее. К моему удивлению, она меня как будто не замечала. Она смотрела сквозь меня, через мое плечо — прямо на Мышкина. Это был момент, когда мне показалось, что мы так и останемся навсегда в этой прихожей в виде скульптурной группы, никто никогда не сдвинется с места и не скажет ни слова.

Но мать заговорила. Не сводя глаз с Мышкина, она задала вопрос, показавшийся мне абсолютно нелепым и не имеющим отношения к происходящему:

— Ничего нельзя сделать?