Ничего не вышло. Пока я спал, она успела уйти. Задача усложнялась. Или… Или наоборот — упрощалась. Во всяком случае, сводилась к чисто практическому вопросу. Моральная проблема, конечно, имела место — как-никак мне предстояло покуситься на чужую собственность… Совершить грабеж со взломом. Не шуточки… Но меня в тот момент куда больше интересовала практическая сторона. Иными словами: не «имею ли я право?», а «как?». И… чем? Проволокой? Ножом? Для начала я постарался как можно точнее воспроизвести в памяти ее позу и понять, насколько сильно она наклонялась — чтобы определить нужный ящик и не ломать лишнего. Получилось — четвертый снизу. Сперва я его для порядку подергал — просто так, ни на что, разумеется, не рассчитывая. Потом поковырял в замочной скважине своими ключами. Безрезультатно. Теперь на очереди была проволока. Я раздобыл ее у Петьки, порывшись в его старых конструкторах — отличную, прочную проволоку, и долго и старательно вертел ее в замочной скважине. Без толку. Потом в ход пошли разные лезвия перочинного ножика — с тем же результатом. Пора было переходить к решительным действиям. Если нельзя взломать замок, значит надо взломать сам ящик. Я тяжело вздохнул и сменил перочинный нож на большой кухонный. На вид это бюро казалось изящным и даже хрупким, но впечатление было обманчиво. Ящик не поддавался. Пришлось отправиться на поиски стамески. В голове у меня вертелась идиотская фраза: «Если ящик не поддается, его ломают», причем я никак не мог вспомнить, где и когда слышал что-то подобное. Ничего более содержательного в голове не было. На какую-то секунду мелькнула мысль о том, что будет, если неожиданно вернется мать, но и эта мысль тотчас же улетучилась. Ничего меня не волновало, кроме этого ящика.

Коробка с инструментами стояла на верхней полке в так называемой «темной комнате» — одной из кладовок. Я порылся в ней, нашел стамеску и снова пошел на приступ. На этот раз я действовал очень решительно. На полированном красном дереве появились грубые, свежие царапины. Запахло древесиной. На какую-то долю секунды это меня смутило. Не стану описывать своих ассоциаций — по-моему, и так все ясно. Вы думаете, это заставило меня остановиться? Ничуть не бывало! Напротив, я впал в какое-то зверское состояние и, стиснув зубы, ворочал стамеской изо всех сил. В конце концов передняя стенка ящика отлетела. Я сел на корточки и заглянул в обнажившееся моими стараниями нутро. Там лежал револьвер.

ГЛАВА 18

Не надо было его трогать. Надо было немедленно позвонить Мышкину. Но я ничего этого не сделал. Я помчался к телефону, схватил трубку и тут же отшвырнул ее, как будто это была не трубка, а оголенный провод. Бросился обратно в кабинет и какое-то время тупо и бессмысленно пытался приладить переднюю стенку на прежнее место. Потом я схватил револьвер — не для того, чтобы изучить, я понятия не имел, чего там изучать — а чтобы немедленно перепрятать. Нельзя же было оставить его лежать прямо так, «в открытом доступе», чтобы мог увидеть всякий желающий. И я его перепрятал — сунул к себе под подушку. Такое решение мне самому показалось сомнительным, но размышлять было некогда. Почему-то я ужасно торопился. «Куда теперь?» — спросил я сам себя, отделавшись от револьвера, и сам себе же ответил: «Ясное дело, в библиотеку!» Похоже на Иванушку Бездомного? По-моему, один к одному. И степень вменяемости у меня была, видимо, примерно та же. Хотя… насчет вменяемости — это еще вопрос… Внешне все это выглядело как чистое безумие, но я не исключаю, что на самом деле тут включился автопилот, управлявший моими поступками не без внутренней логики, только логики очень специфической, не сразу видной невооруженным глазом. Помню, что в голове у меня время от времени мелькала мысль, приносившая мне некоторое утешение: «Она испугалась…» — но додумать ее до конца я никак не мог.

Через пять минут, уже побывав в библиотеке, я обнаружил себя сидящим на собственной кровати. Правая рука тщательно прижимала подушку к матрасу, в левой был зеленый томик Тургенева с «Первой любовью» и прочими повестями.

В который раз я ее перечитывал? Не знаю… В сотый? В тысячный? Ей-богу, я знал ее наизусть. Но только тут, только в этот раз, мне вдруг показалось, что я понимаю… Может быть, события последних суток обострили мое восприятие, не знаю… «Лишние», — говорила Сонька и за ней — Ольга, «подсократить лишних»… А кто там лишний? Отец героя, счастливый любовник, он же — мой отец? Разумеется, нет. Зинаида, она же — Ольга? Нет, конечно. Мой тезка, влюбленный в Зинаиду, он же сын счастливого любовника, он же главный герой — иными словами, я? Ну да, там, у них, он — третий лишний. Но ведь не о том же речь! Он, то есть я — тьфу, не знаю, как сказать… в общем, он есть в этой повести. Описан. Есть соответствие. Всем в этом треугольнике и вокруг него есть соответствие, даже Леле. А вот кому нет — так это Соньке. Нет в «Первой любви» такого персонажа. И места для него нет, и роли нет. Лишний персонаж. А значит…