Читаем Второй Саладин полностью

– Нет. У нас еще десяток таких.

Данциг поднялся и неловко зашвырнул пулю на газон. По всему телу неожиданной волной прокатилась боль. Он согнулся пополам, морщась и шипя. Но картина того, как пуля исчезает в траве, доставила ему странное удовольствие. Жаль, что не в его власти заставить исчезнуть все пули в мире.

– Ладно, Сэм, – сказал он, оборачиваясь. – Выкладывайте. Кто пытается убить меня?

Мелмен с отстраненным видом изучал его. Беззастенчивый тип этот Мелмен. Не удивительно, что в последнее время он так стремительно идет в гору. На породистом лице Сэма промелькнула слабая улыбка.

– Один курд. Они горячий народ. Тонкостей вашего стратегического мышления им не понять.

– Прошу вас. Я ведь не дурак. И не надо говорить со мной, как с дураком.

– Доктор Данциг, у нас нет никакой информации, ни намека, чтобы предполагать нечто большее, нежели…

– Кто нанял ту женщину, преподавательницу из Гарварда? Которая так кстати совершила самоубийство и теперь не в состоянии ответить ни на один наш вопрос?

– Она больше семи месяцев жила в горах с Улу Бегом. Они вместе пережили крах курдской революции. Возможно, тогда они и заключили соглашение. Он просто приехал к ней и…

– Вы ведь наблюдали за ней.

– Периодически. Ее прощупали и сочли безопасной. Человек, отвечавший за эту операцию, допустил грубую ошибку. Несколько грубых ошибок. Его перевели на другую работу.

– И тем не менее, у вашего курда и этой девчонки хватило ума перехитрить ваших профессионалов.

– Им еще и невероятно везло. Не забывайте об этом. У них в кармане был Чарди. И вы оказались в Бостоне. И все равно у них ничего не вышло.

– Они продвинулись куда дальше, чем можно объяснить простым везением.

– Доктор Данциг. Повторюсь еще раз, у нас нет никакой информации, чтобы предполагать, что за этим кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Нечто большее, чем заговор двух человек.

– Кто-то дергает за веревочки. Что бы там ни говорилось в вашей информации. Кто-то… и я хочу знать, кто именно.

Но Мелмен ответил лишь несколько секунд спустя:

– Доктор Данциг, по-моему, вы читаете слишком много триллеров.

* * *

Вскоре после этого Чарди вернулся в жизнь Данцига – в новом костюме. Если Данциг и ожидал раскаяния, он его не дождался.

«Раскаяние – бред», – однажды заметил один из наиболее влиятельных работодателей Данцига, и Чарди проиллюстрировал этот принцип как нельзя лучше.

В новой одежде он казался немного худее. Все из-за баскетбола? Но в нем была все та же неуклюжая сдержанность, спокойная замкнутость спортсмена. А ведь он только что потерял любимую женщину, которая, в свою очередь, предала его и жестоко насмеялась над ним, разве не так? Он должен быть раздавлен, в самом лучшем случае – уволен. Грубейший просчет, заблуждение, вопреки всякому здравому смыслу.

Данциг видел отчеты и, в отличие от Чарди, был осведомлен о преобладающих настроениях в античардистской фракции среди высшего руководства управления. О, до чего же штабным нравилось быть свидетелями ниспровержения вчерашних героев! Это правило Данциг постиг на собственном опыте и ничуть не удивился, когда оно оказалось верным и в отношении Чарди.

Отчасти в этом был повинен Вер Стиг: перед тем, как его сместили, он предпринял отчаянную попытку свалить все на Чарди. Он развил лихорадочную деятельность, задействовал все рычаги, обработал всех старых знакомых. Его негодование нашло благодарных слушателей; зыбь недовольства пробежала по управлению и правительственным кругам, к которым он якобы принадлежал. История о Чарди, которому наставили рога ради убийства Джо Данцига из мести, расходилась все шире и шире; возможно, дошла и до самого президента. Под конец совершенно потерявший голову Вер Стиг, на которого официально была возложена вина в неудаче, поскольку это он оттянул все ресурсы в окрестности Дейтона, заявил даже, что Чарди принимал участие в заговоре, что эти трое действовали заодно: Чарди, девица и курд.

А ведь это сам Данциг потребовал, чтобы Чарди не расплачивался за грехи Йоста Вер Стига.

Он и сам не понимал, почему заступился за Чарди. Не потому ли, что чувствовал с тем какую-то солидарность? Ведь ему самому довелось побывать в роли ниспровергнутого чемпиона, которую многие уже поспешили отвести Чарди. Или причина крылась в том, что в Чарди была простота, с которой Данциг не сталкивался в тех искушенных кругах, где вращался?

И одиночество.

Как-то раз в некстати нашедшем на него приступе откровенности он признался в интервью одному настырному итальянскому журналисту, что любит действовать без посторонней помощи и отдает себе отчет, что американцы обожают наблюдать, как герой-одиночка творит великие дела. Ковбои.

Так что в каком-то смысле, как отражение его собственных определенных черт, Чарди был Данцигу симпатичен. Сыграла свою роль и дерзость этого малого: за словом он в карман не лез. К тому же, этот отчаянный гордец всегда оставался настоящим бойцом. И это тоже подкупало Данцига.