Читаем Второй год войны полностью

— Погадай, что ли!

Алексей сконфузился:

— Я не умею! Это я так, для себя…

— Погадай, нешто тебе жалко? — повторила просьбу хозяйка с каким-то трогательным доверием, так что Алексей не решился отказать ей.

— Если что не так скажу — вы не обращайте внимания!

Он перемешал карты, раскинул их на столе. К несчастью, вокруг червонной дамы, изображавшей хозяйку, легли сплошь черные карты, пиковые и трефовые. А пики, как было хорошо известно Алексею, обозначали все плохое, отрицательное: удар, горе, печаль, слезы, больную постель. Выходило, что ничего обнадеживающего он не мог сказать хозяйке. Сконфуженный, Алексей оправдывался:

— Я ж говорил, что не умею: какая-то чепуха получилась!

И вдруг увидел, что в глазах хозяйки слезы. Концом платка, завязанного под подбородком, она промокнула их, всхлипнула:

— Все так и есть, сынок, карты правду сказали!

Алексей не знал, что и думать. Тут, к счастью, в избу вошел Авдотьич с женщинами. Авдотьич, увидев самодельные карты, удивился:

— Сам, что ль, сделал? Да ты, паря, мастер! Глянь-ко, ровно настоящие!

— Ты, никак, гадал, Леша? — заинтересовалась Тамара. — Погадай и мне, миленький!

— Что ты, я не умею!

Но тут вмешалась хозяйка, грубым голосом опровергла его:

— Умеет. Всю правду мне сказал, все как есть.

— А, вот как! — воскликнула Тамара. — Теперь не отвертеться, гадай!

И Алексей стал гадать, сперва Тамаре, которой предсказал скорое исполнение желаний, а потом и остальным женщинам.

Удивительно, однако все они находили, что Алексей говорит им правду. Сперва он подозрительно отнесся к этим уверениям, но потом поразмыслил и решил, что в этом, собственно, нет ничего удивительного, если вспомнить объяснение Комптона. У всех, кому он гадал, были родные и близкие на фронте, всем жилось нелегко, все жили надеждой на лучшее. Алексей складно рассказывал, что говорят карты, потому что знал, чего женщины ждут от него.

С этого времени, уже ничуть не сомневаясь, он стал всем гадать. Причем старался как можно меньше упоминать о неблагоприятных показаниях пиковой масти, даже если эта масть выпадала густо. Что же касается мастей и карт, которые, как это считается у гадалок, несут человеку радость, то Алексей расписывал эти радости настолько красноречиво, что отзывы о его искусстве были единодушны: он говорит только правду. Подражая Комптону, Алексей называл себя доктором белой магии — это звучало насмешливо, но одновременно льстило ему.

Степан в эти дни большей частью пропадал среди красноармейцев. Попав в новую обстановку, приятель Алексея словно ожил. Рядом не было старшего брата, которого он боялся как огня, и Степан почувствовал себя полноправным хозяином своего времени и своих дел. После работы надолго исчезал из дому, а когда ночью возвращался, то будил Алексея и подробно рассказывал, что видел у красноармейцев. Он первым сообщил, что видел на бойцах погоны — указ о введении погон недавно был напечатан в газетах.

Однажды ночью Степан признался Алексею, что совсем не хочет возвращаться домой, к брату.

— Как же ты будешь жить? — спросил Алексей.

— Не знаю. Я просился к красноармейцам, чтоб взяли в часть, но у них командир строгий, говорит нельзя! Возраст, понимаешь, неподходящий у нас с тобой: был бы поменьше — взяли бы. А тут — шестнадцать лет, через год и так призовут в армию. Но пока говорят — рано!

— А как же мать? И что Вениамин скажет?

— Пусть что хотят, то и говорят! Глаза б мои его не видели!..

— Он плохой, это верно.

— Плохой? Ты не знаешь, какой он! Даром, что он брат мне… Он не как все люди, он как… я не знаю кто… Он, как фашист, ей-богу!

Алексей был поражен ненавистью Степана к брату.

— Что ты, «фашист»! Это чересчур…

— Чересчур? А ты знаешь, что он всех обманывает? Ты это знаешь?

Рядом зашевелился на соломе, промычал что-то во сне Авдотьич, и Степан заговорил тише, прямо в ухо Алексею:

— Думаешь, он честный, да? Думаешь, если бригадир, то за Советскую власть, да? А я скажу, он нарочно от фронта увиливает! У него рука больная, комиссия освободила, рана гниет. А он эту рану серной кислотой травит, я сам видел! Лишь бы на фронт не взяли! И мама ему помогает, да!

Степан вдруг всхлипнул и отвернулся от Алексея.

— Ты что, Степа? — встревожился Алексей. — Ну перестань!

Степан в темноте кулаками вытирал слезы, потом снова придвинулся к Алексею.

— Он — трус, он фронта боится. А я вместо него пошел бы, с радостью пошел бы! А он дерется! Чуть что не по нему — сразу тычет кулаком в зубы. И мама — главное, мама! — во всем его поддерживает. Что Веньямин скажет — слово свято!

Алексею захотелось рассказать ему про Орлят.

— Слушай, Степа, помнишь, как у нас кони в дороге пропали? Ты как думаешь, твой брат ничего про это не знает? Он в это дело не замешан?

Степан заколебался.

— Насчет лошадей не знаю. Он, верно, веселый тогда ходил, но не знаю. А вот как он колхоз обворовывал и меня заставлял, — это я знаю. Не веришь?

— Ну, я не знаю… — нерешительно произнес Алексей.

— Дай свою руку! — потребовал Степан. — Суй вот сюда, в карман моих брюк.