Читаем Второй год войны полностью

— Алеша, тебя Анька-кладовщица кличет. Только чтоб никто не знал.

Алексею кровь бросилась в лицо; хорошо еще, в комнате было темно.

— Ладно, иди, — сказал он как можно небрежней. — Приду.

Мать и Федя сделали вид, что ничего не слыхали, а Комптон — тот наверняка дремал в своем углу. Алексей постарался быстрей поужинать и выбраться из дому.

Возле амбара-кладовой стояла Аня, засунув руки в рукава черного полушубка. Что-то напряженное, ожидающее было в ее фигуре. Да и само это приглашение, переданное через Саньку, было необычным.

— Что случилось? — спросил Алексей.

— Леша, — не смея поднять глаз, сказала Аня, — дедушку забирают в центральную бригаду. Мы завтра уезжаем!

Смысл сказанного не сразу дошел до Алексея. А она, торопясь, стала рассказывать, что распоряжение пришло внезапно: сегодня кончили молотить пшеницу в бригаде Антонова и комбайн увезли. А вместе с комбайном приказано было взять и деда Митю как специалиста.

Аня, сообщив все это, тут же пообещала, как только приедет на место, сразу написать Алеше письмо. А его она тоже просила написать письмо. А если он приедет в центральную бригаду, то пусть обязательно разыщет ее там.

А еще они поцеловались. Алеше до этого дня не приходилось ни разу обнимать девушек, поэтому вышло это у него не очень ловко. Скорей даже, не он, а сама Аня поцеловала его. В губы. И весь оставшийся вечер и даже наутро Алексей испытывал странное, ни с чем не сравнимое ощущение, будто этот беглый поцелуй отпечатался на его губах и все могут увидеть отпечаток.

Пономаревы уехали утром. Грузя вещи в сани, где среди матрацев лежала старуха, дед Митя виновато улыбался, избегая взглядов. Евдокия протиснулась к саням, сказала ему:

— Митрич, куда ж ты от нас? Нам без тебя никак нельзя!

— Льзя ли, нельзя ли, а пришли да взяли!.. — привычно отшутился старик, но шутка на этот раз прозвучала печально.

— Приказ председателя колхоза! — веско разъяснил Антонов.

А бабка, лежа среди узлов, уточнила злорадно:

— Брюхо не лукошко, под лавку не сунешь!

Вышла из дому Аня, встретилась взглядом с Алексеем, улыбнулась робко, потерянно. Подойти друг к другу они так и не решились.

Потом сани с семейством Пономаревых тронулись с места и не спеша стали удаляться по дороге. Алексей почувствовал вдруг такую тоску, что поспешил скорей уйти на конюшню. Там среди лошадей, где никто не мог видеть его переживаний, он провел весь день.

Вечером, когда поужинали, вымыли и убрали посуду, Алексей завалился на свою лежанку у печи и молча уставился в потолок. Ему казалось, что никогда уже, никогда в жизни у него не будет больше ничего хорошего…

Комптон, сидя у стола, говорил:

— Две тысячи лет, Анна Петровна, не такой уж большой срок. От того момента, когда, по легенде, родился Иисус, нас отделяет меньше, чем шестьдесят поколений людей. Если считать, что три поколения — дед, отец и внук — живут вместе сто лет…

Федя взял гармонь и сел на лавке прямо против устья печи, в которой с треском, то ярко вспыхивая, то угасая, горел чернобыльник. В это время пришла Тамара. Раздевшись и повесив пальто на гвоздь, она зябко повела плечами.

— Что-то холодно нынче на улице! Можно, Федор, сесть возле тебя, погреться?

Федя, добродушно улыбаясь, подвинулся на лавке, давая ей место. Он устремил свой задумчивый взгляд в огонь и тронул лады гармони, а потом неожиданно, с размахом, с удалью рванул мехи и завел свою любимую песню:

Эх, загулял, загулял, загулял

Парень молодой, молодой,

В красной рубашоночке,

Хорошенький такой!

В дом вошла Евдокия Сомова, поздоровалась. Увидев Тамару рядом с Федей, поджала губы. Из своего угла, где он лежал, Алексей хорошо видел лицо Евдокии и подумал, что она, еще молодая женщина, напоминала собой сейчас этакую неухоженную, полурастерзанную детскую куклу, у которой и волосы клочьями, и нос облуплен, и голубые глаза повылиняли.

Улучив момент, когда Федя отошел от печи, Евдокия упрекнула Тамару:

— Стыдилась бы! Муж на фронте, а ты гуляешь!

Тамара вспыхнула, но тут же ответила дерзко:

— Стыд глаза не ест, Дуся! Стыдиться будем — так и жизнь пройдет!

Евдокия осуждающе покачала головой. Но осуждала она лишь Тамару, а к Феде относилась с уважением. Когда Федя, возвратясь, снова начал свою любимую песню, Евдокия тут же подхватила ее голосяще, крикливо:

Па-ти-рял он улицу,

Па-ти-рял он дом да родной,

Па-ти-рял красавицу

Во всем голубом!

Ах, Федя, Федя! Лучше бы он не заводил сегодня эту песню! Потому что когда, он склонив голову, вел-выводил печально-бесшабашную песню о парне в красной рубашоночке и девушке во всем голубом, Алексею казалось, что это о нем, об Алеше, поется в Фединой песне!

… Прошло несколько дней, и однажды Степан привез из центральной бригады арбу зеленого сена, — Лобов, несмотря на всю его суровость, помогал бригаде Антонова, как мог. Вместе с сеном Степан привез Алексею какой-то маленький пакет. Передавая его, Степан ухмылялся, и Алексей спросил удивленно:

— Это что?