Читаем Вторая жена полностью

Он возвращается, и она пытается не смотреть ему в глаза, не дать ему заметить кривую усмешку отвращения, которая рвется наружу. Но это совсем не сложно – справиться с собой. Уже давно она не осмеливается смотреть ему в лицо, она это делает только тогда, когда он приказывает. Или когда он плачет. Он так волновал ее, мужчина, который плачет, изменщик, обманщик, путающийся с другими женщинами.

Человек, который обманывает ее, входит в кухню посмотреть, что она готовит. Само собой, ему это не годится – пюре с сосисками. «Вижу, ты себя бережешь» – и она объясняет, что сосиски давно лежат в морозильнике, могут испортиться. Она хочет добавить: сосиски – это потому, что Матиас не вернется, но прикусывает язык, ибо отныне имя Матиаса включено в список запрещенного. Этот список – точно опухоль, и с некоторых пор Сандрина часто обращается к нему: что я имею право говорить, а из-за чего разгорится скандал? Язык Сандрины, на котором она общается со своим сожителем, это нечто особенное – в нем нет слова «почему». Нельзя сказать: «Ты поздно вернулся», и тем более нельзя произнести слово «нет», за исключением тех случаев, когда ей задают вопрос, на который она никак не может ответить «да», но все равно она часто ошибается, и от этого страдает.

Сандрина сосредоточивается на листьях салата, которые она моет в раковине, и при этом старательно повторяет про себя то, что сказали ей Лиза и гинеколог. Что она не делает ошибок. Что она не затевает споры. Спор – это когда не соглашаются друг с другом и доказывают свою точку зрения. Это вовсе не то, когда ты говоришь: «Спасибо, но я уже наелась», а тебя за это впечатывают в булку с изюмом. Так что она ничего не затевает, а он не сердится на нее, а просто хочет ее запугать. Напомнить, кто тут главный. Лишить ее воли. Обездвижить. Но она должна стать не запуганной Сандриной, а Сандриной, над которой он будет не властен.

Сандрина прилежно повторяет все это в уме, она хорошая ученица, и на этот раз надо, чтобы урок пошел впрок. Она не особо верит, что у нее получится думать по-другому, но повторяет, потому что полицейская и врач сказали ей: «Пожалуйста, Сандрина, пожалуйста, повторяйте это столько, сколько нужно: это его вина, это его вина. Не ваша».

Она выкладывает листья салата в сушилку для зелени из желтого пластика и спрашивает:

– Ты хочешь, чтобы я приготовила что-то другое?

Он подходит и обнимает ее за талию. В затылке разгорается пожар. Она часто дышит, пытаясь успокоиться. Кажется, у него неплохое настроение. Он кладет руку ей на шею, и она покрывается мурашками. Он говорит:

– Ты меня поцелуешь?

И она послушно оборачивается. Его губы слишком тонкие, сухие и шероховатые, а отросшая к вечеру щетина колется, как наждачная бумага. Сандрина вдыхает его запах. От него пахнет не только лосьоном после бритья; наконец-то ее мозг проснулся и включил очевидное, а может, тут и беременность помогла: помимо лосьона, она чувствует что-то женское, сладкое и еще нечто плотское – смутный запах скотобойни.

От него несет сексом. Она поспешно разворачивается, и ее рвет в раковину.

Он отшатывается, кривится: фу, гадость какая! – и Сандрина машет ему – все нормально, а когда выпрямляется, он на нее не смотрит – проверяет, не забрызгала ли она своей рвотой его любимую голубую рубашку.

Сандрина споласкивает рот и оставляет кран открытым, чтобы вода смыла пятна и едкий запах рвоты.

Этого, конечно же, мало, ему надо, чтобы она отдраила раковину чистящим средством. Сандрина не протестует, а только говорит:

– На работе у двух девушек желудочный грипп, наверное, я его подцепила.

– Как? Как ты могла его подцепить? Ты же ни с кем не разговариваешь.

Такова инструкция. Она не должна разговаривать с коллегами. Особенно с мужчинами; не больше приемлемого минимума – приемлемого для него. Если бы она в точности следовала всем его указаниям, ее бы давно уволили. Без сомнения, это как раз то, чего он добивается.

– Инфекция передается через дверные ручки, через сиденья на унитазах, да просто витает в воздухе, – поясняет она.

Он до смерти боится заболеть, и в его глазах возникает отвращение. Он говорит, указывая подбородком на приготовленную ею еду:

– Я к этому не притронусь. – Берет мобильник и заказывает пиццу.

Когда доставляют пиццу он усаживается на диван. Сандрина понимает, что делиться с ней он не намерен, и что-то поднимается у нее изнутри. Что-то давно забытое, чего она не испытывала многие годы, ее щеки подрагивают, а в уголках рта появляется легкое жжение; она понимает, что у нее треснула кожа на губах, – она смеется.