Читаем Всё хоккей полностью

Меня это мало успокоило. И я с невыносимой тоской вспомнил о своем желтеньком феррари. Электричка нагоняла на меня такую тоску, что впору было завыть. Холодная, грязная, с рванными дермантиновыми сидениями. Из тамбура навязчиво просачивался табачный дым. Я поморщился и от злости повернулся к окну. Разговаривать у меня желания не было. За окном мелькал не менее грязный и еще более тоскливый пейзаж. Заводские трубы, голые почерневшие за зиму деревья, утопающие в талом снегу, голодные привокзальные дворняги.

– Будете? – Смирнова чувствовала себя виноватой. И почти умоляюще протянула мне термос с горячим кофе.

Я отрицательно покачал головой. И прикрыл глаза. С закрытыми глазами мир всегда выглядит более-менее сносно. Во всяком случае, его можно было представить любым, на свой вкус. И я почему-то вспомнил Диану. Как она нежилась в розовой ванной, полной благоухающей пены. И в ее узкой руке был зажат хрустальный бокал с шампанским. А отточенную головку украшала королевская диадема… Господи, если бы она меня сейчас увидела, в этой электричке, рядом с этой бесцветной женщиной в черном.

– Приехали, Виталий Николаевич, приехали!

Я с трудом открыл слипшиеся глаза. И увидел над собой старое лицо женщины в черном. Я невольно поморщился. И тут же хотел расхохотаться. И этот Смирнов еще смел изобретать формулу счастья! Рядом с такой общипанной курицей!

– Извините, – я взял себя в руки. – Извините, Надежда Андреевна, я так плохо спал этой ночью.

Я был наивен, думая, что дача может находиться недалеко от станции.

– Всего лишь сорок минут пешком, – пояснила Смирнова. – Мы так обрадовались, когда нашли это место. Это ведь так недалеко от станции.

Воистину, каждому коню своя упряжка! Мне этим утром приходилось ехать в упряжке Смирновой.

Мы шли вдоль леса по проторенной дачниками тропе. Под ногами хлюпала грязь, с елок падали капли талого снега, назойливо и истерично кричали вороны.

– Как хорошо! – Смирнова глубоко вдохнула воздух, пропитанный гарью несущихся рядом машин. – Я обожаю лес. Мой муж тоже обожал. Он так мечтал об этой даче! Еще немного и его бы мечта сбылась. Совсем чуть-чуть. Он мне рассказывал, как мы на веранде летними вечерами будем пить чай с мятой. Он обязательно хотел выращивать мяту в саду. А писал бы он прямо на воздухе, во дворе. Он хотел даже построить что-то типа мини кабинета. В общем, обычная открытая беседка, со столиком и пишущей машинкой. Обвитая плющем… Правда, красивая мечта?

Я кивнул. Ничего красивого я не видел. Я вспомнил свою дачу, нет, дачей назвать это трудно. Дворец? Именно так звала этот огромный особняк Диана. С английским садом вокруг. Все было подчинено правилам этого садово-паркового искусства. И три сросшиеся березки, и прудик с желтыми кувшинками, и извилистая речка. И даже сельская хижина, покрытая берестой, и с соломенной крышей. Все было настолько нарочито неприхотливым, нарочито естественным, нарочито натуральным, что выглядело безвкусными декорациями в дешевом театре. А зимними вечерами мы сидели перед дворцовым камином с рельефным панно и лепным орнаментом, переходящим на стены. И Диана весело щебетала о пустяках, в основном о подружках, которым она успешно перемывала косточки. Ни одну из них она к нам в дом так и не пригласила. Настолько, видимо, доверяя мне.

Мы остановились на развилке дорог.

– Вот эта ведет в деревню, – пояснила Смирнова, – эта в лес, а вот эта прямо к нашей даче. Еще совсем чуть-чуть. И мы будем на месте.

На месте. Только на чьем? Это место Смирнова. Но только не мое. Что он там писал о развилке дорог? У каждого, на каком-то этапе несколько вариантов судьбы. И главное – выбрать правильный. Правильный ли я выбрал сегодня? Ведь в это время я должен был барахтаться в море на Канарских островах рядом с загорелыми черноволосыми красавицами. И почему я теперь иду по лесной дороге, рядом с совершенно чужой женщиной, и мои резиновые сапоги утопают в грязи. И разве это можно назвать счастьем?

Нет, Смирнов не доказал самого главного. Счастье – это не долгая жизнь. Это отсутствие совести. Я не мог похвастаться совестью в избытке. Но тот грамм, который у меня был, сумел меня погубить. Оказывается, и грамма совести достаточно, для того, чтобы она победила. Вот поэтому я сейчас не в своем дворце у камина, не рядом с Дианой, барахтающейся в розовой ванне, и не на Канарах. А тяжело ступаю по весенней грязи, разглядывая хмурое небо и пустырь, на котором кое-где вяло идут строительные работы, и рабочие громко ругаются матом.

– Как мы быстро дошли, – сказала Смирнова, остановившись возле своего участка. – Менее чем за сорок минут. Это потому, что мой муж хромал, и мы медленно шли по лесной тропе. Зато мы столько видели и слышали! Мы просто наслаждались природой… Но что теперь говорить об этом.

Об этом действительно не стоило говорить. Нам предстоял совсем другой разговор.