Читаем Всешутейший собор полностью

Остановимся сперва на поразительной наружности Ермолова. Она с первого взгляда врезалась в память, пленяя особым обаянием силы. Вот как живописует нашего героя в его молодые годы писатель О.Н. Михайлов: «Черты лица обозначились резче, в выражении выступило нечто львиное… Высокий рост, римский профиль, проницательный взгляд серых глаз…» «Голова тигра на Геркулесовом торсе… – говорит о Ермолове-генерале А.С. Пушкин. – Когда же он задумывается и хмурится, он становится прекрасен». Сохранилось свидетельство, что в 1831 году Алексей Петрович, представляясь императрице Александре Федоровне, «несколько минут не подходил к руке, опасаясь исполинской наружностью испугать вдруг слабонервную царицу, и уже после того как она привыкла к его виду, он приблизился к ней смелее». Мемуарист П.Х. Граббе рисует нам Ермолова уже старцем, белым, как лунь: «…огромная голова, покрытая густою сединою, вросла в широкие плечи. Лицо здоровое, несколько огрубевшее, маленькие глаза, серые, блистали в глубоких впадинах, и огромная, навсегда утвердившаяся морщина спустилась с сильного чела над всем протяжением торчащих седых бровей. Тип русского гениального старика!» А Ю.Н. Тынянов в своем историческом романе «Кюхля» запечатлел смеющегося Ермолова: «Мохнатые брови были приподняты, широкое лицо обмякло, а слоновьи глазки как будто чего-то выжидали и на всякий случай смеялись».

Речь и пойдет здесь о склонности нашего героя к юмору и – шире! – о силе слова этого легендарного генерала. И начать надлежит непосредственно с родословной Ермолова, ибо зачатки замечательного его остроумия были заложены, если можно так сказать, на генетическом уровне. Однако, мы – увы! – ровным счетом ничего не знаем о нравах предков нашего героя, пращуром которых был приехавший в Москву в начале XVI века татарин Арсалан Мурза. Но, скорее всего, не у отца, мценского предводителя дворянства Петра Алексеевича Ермолова, дослужившегося до чина статского советника, человека весьма серьезного и степенного, унаследовал Алексей свои насмешливость и озорство. Тон, без сомнения, задавала здесь мать, Марья Денисовна, урожденная Давыдова, отличавшаяся, как говорили, «редкими способностями, остротой ума и, при случае, язвительной резкостью выражений». По словам современника, она «до глубокой старости была бичом всех гордецов, взяточников, пролазов и дураков всякого рода».

Беспощадное, язвительное остроумие передалось и Алексею. Однако образчиками его острословия в детстве, отрочестве и ранней юности мы не располагаем. Жизнь этого дворянского отпрыска не являла собой поначалу ничего необычного. В семилетнем возрасте он был отдан родителем в Благородный пансион при Московском университете, и одновременно мальчик, подобно пушкинскому Петруше Гриневу, был записан унтер-офицером в лейб-гвардию. В 1791 году Ермолов уже поручик, а затем и пятнадцатилетний капитан Нижегородского драгунского полка. В 1792 году мы видим его старшим адъютантом у генерал-прокурора графа А.М. Самойлова (эту синекуру он получил по протекции отца).

Вскоре, однако, наш герой уже по собственному почину с головой уходит в военную науку и, великолепно выдержав экзамен, в 1793 году переводится в капитаны артиллерии с причислением репетитором к Артиллерийскому инженерному шляхетному корпусу – заведению весьма серьезному, выпускником которого был, между прочим, и фельдмаршал М.И. Кутузов. Свое пребывание в корпусе Алексей использовал для самообразования, и прежде всего – в области военной истории, артиллерии, фортификации и топографии. Восстание в Польше и наступление русских войск под командованием А.В. Суворова в 1794 году побуждает капитана Ермолова немедля направиться в действующую армию. А через два года он участвует в Персидском походе армии графа В.А. Зубова и «за отличное усердие и заслуги» при штурме Дербента награждается орденом Святого Владимира 4-й степени и чином подполковника. Казалось бы, военная карьера у него вполне задалась.