Читаем Всешутейший собор полностью

ПОВЕСИН: Штож делать, голубчик! Кто разумеет дурно, иша хоть дурно да разумеет; я вот таких-та боюсь; как кто ни дурно, ни харашо разуметь не умеет; ну, уж ат эдаких ни куды не уйдешь!

ПРИЧУДИН: О! Да это старое тваио утешение гаварить каламбуры».

Причудину невдомек, почему Повесин (за которым маячит фигура самого сочинителя комедии), будучи умным человеком, изощряется в язвительных дурачествах. Для Копиева же каламбуры, словесное трюкачество вообще стали обязательным, главным делом. «Для красного словца, – говорит очевидец, – не щадил он если не отца, то мать и сестер, к коим, впрочем, чрезвычайно был привязан».

Мемуаристка В.Н. Головина назвала нашего шута «сущим паразитом, увивающимся около вельмож». Она, очевидно, имела в виду, что при фаворе Зубова он вышучивал окружающих, угождая сильным мира сего, за что бывал вознагражден. Стоит, однако, обратиться ко времени, когда Зубов был уже низвергнут и на российский престол вступил Павел I, – и обвинения Копиева в карьеризме покажутся не вполне справедливыми. Ведь это тогда Алексей Данилович, словно истый фрондер, посмел сделать объектом насмешки самого государя-императора, прекрасно зная, как скор на расправу сей взбалмошный и вздорный монарх! При этом приходится только удивляться, как глубоко и тонко изучил шут психологию Павла, считавшего первой добродетелью неукоснительное добросовестное исполнение служебных обязанностей.

В своих многочисленных фарсах он комически снижал и оглуплял как раз то, что романтизировал император, – преданность и верность царю. Однажды Копиев вздумал понюхать табак из личной табакерки Павла. И вот как только рассвело, шут подходит к постели императора, берет табакерку, с шумом открывает ее и начинает с усиленным фырканьем нюхать ее содержимое. «Что ты делаешь, пострел?!» – всполошился проснувшийся государь. «Нюхаю табак, – ответствовал Копиев. – Вот восемь часов уже дежурю; сон начинал меня одолевать. Я надеялся, что это меня освежит, и подумал, лучше провиниться перед этикетом, чем перед служебною обязанностью». – «Ты совершенно прав, – говорит Павел, – но как эта табакерка мала для двоих, то возьми ее себе». Рассказывали также, что как-то Копиев побился об заклад с товарищами, что тряхнет косу императора Павла за обедом (этот поступок приписывали также и Дмитрию Кологривову, о котором мы уже рассказывали). И, будучи за монаршим столом, схватил он государеву косу и дернул ее так сильно, что Павел почувствовал боль и гневно спросил, кто это сделал. Все были в испуге. «Коса вашего величества криво лежала, – невозмутимо парировал Копиев, – я позволил себе выпрямить ее». – «Хорошо сделал, – сказал государь, – но все же мог бы ты сделать это осторожнее». Как видно, обе эти анекдотические истории закончились для Копиева весьма благополучно. Произошло это, надо полагать, потому, что монарх расценил его действия не иначе как должностное рвение и вовсе не увидел в них насмешки над своей августейшей персоной.

Алексей Данилович, однако, ухитрился уязвить Павла куда более едко и прямолинейно, и этого император уже никак не мог не принять на свой счет. Речь идет об осмеянии шутом насаждаемой Павлом в России прусской формы мундиров, которая вызывала тогда у русских солдат и офицеров неприятие и ропот. Наш герой решился обрядиться в подобную форму, только в преувеличенном, карикатурном виде: «сшил себе мундир с длинными, широкими полами, привязал шпагу к поясу сзади, подвязал косу до колен, взбил себе преогромные пукли, надел уродливую треугольную шляпу с широким золотым галуном и перчатки… доходившие до локтя… И уверял всех, что такова действительно новая форма». «Хорош! Мил! – взревел Павел, увидев этот шутовской наряд. – В солдаты его!» Копиеву в тот же день забрили лоб, и он был отправлен в армейский полк. Известно, что перед отправкой в полк Алексей Данилович элегантно врезал вздумавшему потешаться над ним полицмейстеру-злопыхателю Е.М. Чулкову. Тот призвал его к себе, осыпал ругательствами и насмешками и наконец сказал: «Да говорят, братец, что ты пишешь стихи?» – «Точно так, писывал в былое время». – «Так напиши мне похвальную оду, слышишь ли! Вот перо и бумага!» – «Слушаю, ваше высокородие! – отвечал Копиев и написал:

Хотя разжалованный в солдаты тем самым только усугубил свою вину перед власть имущими, зато его неистребимое шутовство вознаградила молва. Копиеву же приписывается задевшая Павла I эпиграмма на рукотворное детище царя – мраморный Михайловский замок, заложенный еще при императрице Елизавете и достраивавшийся в спешке из кирпича: