«Ума он был блестящего, – говорил о Кологривове В.А. Соллогуб, – и если бы не страсть к шутовству, он мог бы сделать завидную карьеру». С этим согласиться трудно, ибо озорные выходки Дмитрия Михайловича его продвижению по службе никак не помешали. Просмотр российских «Адрес-календарей» первой четверти XIX века позволяет нам воссоздать ступени его карьерного роста. В 1803 году он в чине коллежского асессора служит в канцелярии русского посольства в Гааге; в 1806 году получает чин камер-юнкера; в 1812 году он уже камергер и числится в Коллегии иностранных дел; в 1814 году становится церемониймейстером и действительным статским советником; наконец в том же году он получает чины тайного советника и обер-церемониймейстера, сохранив за собой и должность камергера. В 1823 году он удостоен ордена Святой Анны 1-й степени. Тайный советник и обер-церемониймейстер – чины, согласно «Табели о рангах», равнозначные генерал-лейтенанту и вице-адмиралу! Чем не блистательная карьера для «шута»?!

Он вращался в кругу сильных мира сего. «Семья Кологривовых, – отмечала историк М.В. Нечкина, – тесно связана с двором, находится в родственных отношениях с крупнейшей знатью – Голицыными, Трубецкими, Румянцевыми, Вельяминовыми-Зерновыми… В московском доме Кологривовых – между Грузинами и Тверской – танцует на балу Александр I».

Но Кологривов никогда не изменял себе: даже вышагивая в парадном церемониймейстерском мундире темно-зеленого сукна с узорным золотым шитьем на воротнике и обшлагах, он, казалось, тоже участвовал в каком-то маскараде. Но маскараде чужом, ему не свойственном, ибо в душе он оставался все тем же неисправимым озорником и острословом. «Этот человек был, в полном смысле, душою общества, – вспоминает о нем мемуарист А.П. Белев. – Приятный в высшей степени, всегда веселый, остроумно-шутливый, он часто до слез заставлял смеяться самого серьезного человека. В то же время он был очень доброго сердца и, как говорили, делал много добра, скрывая его от глаз света… Где только был Дмитрий Михайлович, там уж непременно общество было в самом приятном настроении».

Как-то на дипломатическом приеме он, словно проказник-мальчишка, исподтишка выдернул стул из-под одного иностранного посланника, после чего тот упал и беспомощно растянулся на паркете.

– Я надеюсь, что негодяй, позволивший себе эту дерзость, объявит свое имя! – возопил разъяренный посол.

Кологривов, конечно же, «дипломатично» промолчал.

Шли годы… Брат нашего героя, Александр Голицын, превратился в унылого богомольца. А Кологривов не менялся: в нем всегда звучала только ему присущая особая веселая нота. Вот примечательная сцена: едут братья в карете, Голицын закатывает глаза и исступленно поет кантату: «О, Творец! О, Творец!» Кологривов слушает и вдруг затягивает плясовую, припевая в рифму: «А мы едем во дворец, во дворец!»

И это бьющее через край озорство, столь замечательное на фоне чопорности придворной камарильи, без сомнения, делает проказника Кологривова фигурой привлекательной, вызывающей к себе наш живой интерес.

Проделки Алексея Копиева

Как это ни парадоксально, но легендарный российский шут Алексей Данилович Копиев (1767−1848) был происхождения иудейского. Родоночальником его фамилии, сообщает «Еврейская энциклопедия», был «Степан Иванович Копиев, крещеный еврей, вступивший в русское подданство при покорении Смоленска в 1655 году». Нелишне заметить, что дочь Степана Ивановича, Анна (она приходилась родной сестрой деду нашего героя), была замужем за евреем: вице-канцлером Петра Великого П.П. Шафировым, с которым Копиевы состояли в дальнем родстве. Сам же дед, Самойло Степанович, служил членом Ревизион-коллегии; а сын его (и, соответственно, отец нашего шута), Данило Самойлович (ум. 1796), определился по управленческой части и до 1791 года занимал должность первого пензенского вице-губернатора. О нем сохранились отзывы как о личности недюжинной, «человеке остром, благоразумном старике». Причем свойственные ему красноречие и проницательность отмечали особо: «В обращении со всяким был [он] очень сметлив», «разговор его был сладок».

Алексей походил на отца: «имел довольно значительное лицо… был очень смугл, с черными выразительными глазами, которыми поминутно моргал; говоря, он несколько картавил». Но, думается, «копиевская порода» едва ли исчерпывается наружным подобием. Разве не от отца передались сыну тонкий психологизм, переимчивость, яркий живой ум, ставшие впоследствии визитной карточкой этого недюжинного насмешника и балагура? Впрочем, современники никак не связывали шутовское ремесло Копиева-младшего с его еврейскими корнями. «Правда или нет, что отец его был еврейского происхождения? – вопрошает мемуарист Ф.Ф. Вигель и добавляет: – Какое мне до того дело; довольно с меня и того, что Даниил Самойлович Копиев… принадлежал к нации благородно мыслящих и действующих людей».