По прихоти судьбы в 1760 году в действительные статские советники был пожалован и П.Д. Аксаков. Есть основания думать, что получив генеральский чин, он окончательно отстал от шутовства и сосредоточился на трудах письменных, благо, что образование и знание истории этому споспешествовали. Известно, что с 1762-го по 1765 год он заведовал архивом Кабинета Петра Великого. Новая императрица Екатерина II, которая и раньше, в бытность Елизаветы, считала Аксакова «шутом, очень мало забавным», внимала ему, теперь уже новоиспеченному архивариусу, – тот знакомил ее с содержанием особо важных документов. Есть известие, что в 1768 году наш герой состоял членом Экспедиции о колодниках Правительствующего Сената. Далее следы его теряются. Но в истории российской он затеряться не должен как наш последний придворный шут.

Сиятельный арлекин

Лев Нарышкин

В 1783 году на страницах журнала «Собеседник любителей российского слова» разыгралась ожесточенная словесная баталия. Скрывшийся под маской анонима писатель Д.И. Фонвизин обратился к автору «Былей и небылиц» (а им была сама императрица Екатерина II) с весьма острыми вопросами на злобу дня. «Отчего в прежние времена, – вопрошал, в частности, Фонвизин, – шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие?» Писатель здесь не вполне точен, ибо при Петре I потеха неизменно сопровождаласть серьезной государевой службой, и многие царские шуты имели весьма высокие чины. Под «прежними» Фонвизин разумел здесь, надо полагать, времена Анны Иоанновны, когда штатные монаршие забавники выполняли исключительно шутовскую роль. Говоря же о шутах чиновных, Фонвизин метил в записного балагура при дворе Екатерины II Льва Александровича Нарышкина (1733−1799) по прозванию «шпынь»[4], известного своими остроумными выходками и занимавшего высокий пост обер-шталмейстера.

Венценосная сочинительница сочла слова Фонвизина неслыханной дерзостью. «Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели, – резко одернула она писателя, – буде же бы имели, то начали бы на нынешнего одного десять преждебывших». Мало того, Екатерина рассудила за благо дать нахалу и более пространную отповедь: в том же журнале она в «Былях и небылицах» противопоставляет некоего балагура (то есть Нарышкина) скучным «маремиянам, плачущим и о всем мире косо и криво пекущимся, от коих обыкновенно в десяти шагах слышен уже дух скрытой зависти противу ближнего».

Своей кульминации монарший гнев на «дурацкие вопросы» достиг в комедии-памфлете Екатерины «Вопроситель» (1783), направленной непосредственно против Фонвизина. Рассерженная самодержица называет главного героя комедии Вестолюба «посмешищем целого города», говорит, что он «всех… глупяе и несноснее», что его «любопытство, в гнусной обратившись порок, до того его доводит, что он весь день проводит, докучая всем, кто с ним встретится, вопросами своими».

Литературовед С.Б. Рассадин полагает, что монархиню задели за живое именно разглагольствования Фонвизина о Нарышкине, над которым она и сама была не прочь подшутить, но не любила, когда на эти ее права посягали другие. Чем же привлек к себе августейшее внимание титулованный «шпынь» Нарышкин? Вот признание самой императрицы: «Эта была одна из самых странных личностей, каких я когда-либо знала, и никто не заставлял меня так смеяться, как он. Это был врожденный арлекин, и если бы он не был знатного рода, к какому он принадлежал, то он мог бы иметь кусок хлеба и много зарабатывать своим действительно комическим талантом: он был очень неглуп, обо всем наслышан, и все укладывалось в его голове оригинальным образом. Он был способен создавать целые рассуждения о каком угодно искусстве или науке; употреблял при этом технические термины, говорил по четверти часа и более без перерыву, и в конце концов ни он, ни другие ничего не понимали во всем, что лилось из его рта потоком вместо связанных слов, и все под конец разражались смехом. Он между прочим говорил об истории, что он не любит истории, в которой были только истории, и что для того, чтобы история была хороша, нужно, чтобы в ней не было историй, и что история, впрочем, сводится к набору слов. Еще в вопросах политики он был неподражаем. Когда он начинал о ней говорить, ни один серьезный человек этого не выдерживал [без смеха]».

Приязнь императрицы к своему «шпыню» была прочна и проверена временем. И ведет она свое начало с 1751 года, когда тот был назначен камер-юнкером ко двору наследника престола Петра Федоровича. Отпрыск известного с XV века знатного русского дворянского рода, Лев Александрович приходился внучатым племянником самому Петру I (это родство было предметом особой гордости Нарышкина: на его надгробном памятнике в Благовещенской церкви в Петербурге выгравирована надпись: «От племени их Петр Великий родился»).