Читаем Все зеркало полностью

После Денни Бренда вычеркнула тихих обывателей. После Зеда – искрящуюся богему. «Акула» заставил её забыть о евреях. Ещё несколько скоротечных романов, которые ни к чему не привели, – о спортсменах, азиатах и женщинах. Ей нужны были покой и уверенность в завтрашнем дне. Их обещали деньги и гарантировали большие деньги – только вот неоткуда было их взять.

Оставался воздушный маршал… Бренда протёрла руки влажной салфеткой: что-то навязчиво и непрерывно зудело около локтя, будто навозная муха. Маршал был запасным вариантом, настоящую ставку Бренда на него не делала. Так, тренажер, чтобы не растерять навыки и уверенность в себе. Исполнительный и недалёкий служака – натасканный на запах неприятностей пёс. Породистый, но явно малообеспеченный, а то и нищий. Идея брака по расчёту с воздушным маршалом сочеталась плохо.

Рука продолжала чесаться. Бренда рассеянно потерла ее о перегородку.

* * *

«Две мусульманки в хиджабах, – мысленно регистрировал Джерри последних пассажиров. – При посадке прошли через усиленный контроль, возможно, через персональный досмотр. Тем не менее, на заметку».

«Шоколадного цвета здоровяк, кряжистый, круглоголовый, узлы мышц распирают ношеную гимнастёрку со споротыми нашивками. Обритый наголо череп прикрыт ермолкой, на бычьей шее золотая цепь со звездой Давида. Марокканский еврей-сефард».

Два Ствола проводил пассажира уважительным взглядом – на такого при случае можно было положиться.

«Группа раскосых, низкорослых азиатов. Опасности не представляют. Отфильтрованы».

«Толстячок с дурацкой улыбкой до ушей, будто приклеенной к физиономии. Отфильтрован».

«Долговязая морщинистая старуха в чёрном, прямая, как палка. Похоже, последняя: больше в проходе никого нет. Отфиль…»

Два Ствола, не закончив мысленной фразы, подался вперёд и вгляделся пристальнее. Что-то мешало ему отфильтровать старуху в не представляющее опасности человеческое стадо. Что-то необычное было в ней, особенное, но не печаль с тоской, как у грудастой красавицы с младенцем, а нечто совсем иное. Джерри сморгнул, затем мотнул головой и проводил старуху растерянным взглядом. Что именно особенного было в ней, определить воздушный маршал не смог.

Ступая размеренно и твёрдо, Циля Соломоновна шагала между рядами. Особенного было в ней с лихвой. Были ленинградская блокада и колымские лагеря. Были толковища и поножовщины с матёрыми зэчками. Были побег, поимка, новый срок и амнистия. Были медсестринские курсы и практика в тюремных стационарах. Были госпиталь под Кандагаром, раненые, снова раненые и ещё. Были моджахедская контратака, и застреленный срочник-сержант, и его «АКМ», подраненной птицей бьющийся в руках. Были пуля в предплечье навылет и осколок, на излёте распоровший низ живота. Были сепсис, кома, реанимация, возвращение в Ленинград, диссидентство и койки в психиатрических лечебницах. И был ещё Игорь Львович, хирург божьей милостью, первая и последняя любовь, поздняя. По вине кандагарского осколка – бездетная. Затем была эмиграция. И еврейское кладбище на границе Бруклина и Квинса, где Игорь Львович лёг под плиту.

Два года назад Циля Соломоновна разменяла девятый десяток. Родни не осталось, и жизни осталось чуть. Отставной прапорщик медицинской службы Ц.C. Гершкович летела на историческую родину умирать.

* * *

Откинувшись в кресле, сложив на коленях руки и смежив веки, Муслим аль-Азиз готовился к тому, что ему предстоит. Бомба в багажном отсеке – почтенный Аббас клялся в том на Коране. Осталось выждать семь часов с минутами. Затем снять с полки замысловатую детскую игрушку. Переключить тумблер на управляющем устройстве. И отправиться туда, где правоверного ждёт богатая, сытая, беззаботная жизнь.

Сомнений не было – к этому поистине великому дню Муслим готовился двадцать лет.

– Велик Аллах, – сказал маме почтенный Аббас на третьи сутки после известия о смерти отца. – Я позабочусь, чтобы вы не знали нужды. Не благодарите: настанет день, и Аллах поможет вернуть мне долг.

Вернуть долг предстояло Муслиму. Сверстники посещали школы и поглощали знания. Муслим черпал знания из Священной книги. Сверстники ели от пуза, зачитывались приключенческими романами и гоняли по вечерам в кино. Муслим постился и молился, усмиряя плоть. Наизусть заучивал суры, укрепляя веру. И дважды в день посещал спортзал, закаливая тело. Младшие братья окончили школу, закрутили по два-три скоротечных романа и нашли себе жён. Муслим ни разу не прикоснулся к женщине. Он ждал. Ждал ту, вторую жизнь, сытую и праздную. Кто-кто, а он её заслужил.

На переходе из этого мира в лучший Муслима подстерегала боль. Это было основным обстоятельством, препятствующим умиротворению и покою. Боли Муслим боялся с детства – подавить эту боязнь ни тренировками, ни молитвами не удавалось.

«Не думай об этом, – в сотый, в тысячный раз твердил себе он. – Боль необходимо перетерпеть. Тем более, если Аллах окажется милосерден, терпеть придётся недолго».