Читаем Все смиренно полностью

Я приезжаю в пять тридцать. Мои родители живут в четырехспальном особняке, построенном еще в 1920-х, с оригинальной лепкой, тремя каминами, украшенными орнаментом, комнатой для приема гостей, кабинетом, музыкальной комнатой, буфетной, и великолепной столовой.

Действительно ли им нужно столько места? Нет. Но они и не подумают о переезде. Особенно после того, как я съехал, и как говорила моя мама, они наконец-то опять могут заниматься «приятными вещами».

Я понимаю, потребуется еще несколько лет прежде, чем нам понадобится установить один из тех классных автоматических стульев, чтобы они могли подниматься на лестнице.

Когда экономка, Сара, которая уже много лет работает у родителей, открывает дверь, я нахожу маму в комнате для приемов, которая наслаждается стаканчиком хереса у зажженного камина.

Увидев меня, она улыбается, поднимается и крепко меня обнимает.

— Здравствуй, дорогой. Я так рада, что ты смог сегодня прийти.

Она поднимает взгляд на мое лицо.

— Ты выглядишь усталым. Наверно, слишком много работаешь.

Я улыбаюсь ей.

— Нет, мама, совсем нет.

Мы садимся, и она рассказывает мне о хризантемах, которые она выращивает и последних новостях загородного клуба.

Когда из кабинета выходит мой отец, это знак, что обед уже подан.

Стол в столовой не очень большой — шесть стульев — но отец сидит на одном конце, просматривая газеты, которые он собирается читать, моя мама ест на другом конце, и я сижу между ними.

Когда мама разрезает свою курицу гордон блю, она спрашивает:

— Ты все еще видишься с той девушкой с офисной вечеринки? Она мне понравилась очень сильно, Мэтью. Такая с характером. Правильно, Фрэнк?

— Что?

— Девушка, которую Мэтью приводил на вечеринку — нам она понравилась, ведь так? Как ее звали? Дианна?

— Долорес, — признает мой отец, доказывая, что он самом деле в курсе происходящего вокруг него.

Иногда я думаю, что он просто ведет себя так, будто ничего не видит вокруг — и будто бы он глухой — чтобы ему не приходилось участвовать в разговорах, которые его не интересуют. Это такая уловка.

Я заставляю еду опуститься в свой неожиданно сжавшийся желудок.

— Нет, мама, Ди и я… у нас ничего не вышло.

От разочарования она щелкает языком.

— Ох, какая досада.

Она делает глоток вина.

— Я просто хочу, чтобы ты обзавелся семьей, дорогой. Никто из нас не становится моложе.

Ну, вот, началось.

Моя мама замечательная — добрая и нежная — но она все равно мама. Что означает, что теперь каждую секунду, она будет говорить о том, как мне нужен кто-то, кто обо мне будет заботиться и о том, что ей надо увидеть внуков, прежде чем, она умрет.

Такой разговор у нас уже был.

Она наклоняется в мою сторону, и заговорческим тоном шепчет:

— Это из-за… сексуальных проблем?

Мой кусочек курицы застревает у меня в пищеводе. Я стучу себя по груди, чтобы пропихнуть его дальше — но голос у меня скрипучий.

— Что?

Она выпрямляется на своем стуле.

— Здесь нечего стыдиться, Мэтью. Я тебе подтирала задницу — так что нет причин, по которым мы не могли вести взрослый разговор о твоей сексуальной жизни.

«Подтирать задницу» и «сексуальная жизнь» — эти два выражения никогда, никогда, не следует употреблять в одном предложении. Если только ваше имя не Вуди Хренов Аллен.

Я прочищаю горло. Оно все еще жжет.

— Нет, мам. Там все было у нас в порядке.

— Ты уверен? Некоторые дамы стесняются выражать свои потребности…

Не может быть, чтобы это происходило.

— …обсуждать свои желания. В этом месяце в нашем читательском клубе мы обсуждаем один роман, как раз на эту тему. Пятьдесят оттенков серого. Не хочешь взять почитать, Мэтью?

Я делаю большой глоток воды.

— Нет, я уже наслышан о нем, спасибо.

От того, что моя дорогая, милая мамочка знакома с этим романом, однако, мне теперь будут сниться кошмары.

Она хлопает меня по руке.

— Ладно. Дашь мне знать, если передумаешь. Тот мистер Грей тот еще креативщик.

Слава богу, остальная часть разговора касается менее тошнотворных тем.

Когда тарелки пусты, я встаю из-за стола и целую маму в щеку.

— Спокойной ночи, мам. И… спасибо… за совет.

Она улыбается.

— Спокойной ночи, дорогой.

Мой отец вытирает рот и бросает салфетку в тарелку.

— Я тебя провожу. Хочу покурить.

Всю мою жизнь отец курил, но он не знает о том, что я курю. Не имеет значения, тринадцать мне или тридцать — если он когда-нибудь узнает, то переломает мне все чертовы пальцы.

Мы спускаемся вниз и встаем в открытом дверном проеме, где горит свет. Запах одеколона моего отца и только что зажженной сигареты пахнет знакомо. И, как ни странно… успокаивающе.

— Что случилось у тебя? — спрашивает он резким голосом старика. — Последние несколько дней ты ходишь, как в воду опущенный.

Видите? Он может долго ничего не говорить, но это только потому, что он слишком был занят тем, чтобы слушать и наблюдать — и претворяться, что ему ничего не надо.

Я пинаю камушек с верхней ступеньки.

— Все нормально, отец.

Чувствую, как он смотрит на меня. Внимательно.

— Нет, не нормально. — Он гасит свою сигарету в банке с песком. — Но будет нормально.