Читаем Все смиренно полностью

— Мэтью, почему ты просто не позвонишь ей? Люди иногда ругаются, совсем необязательно, чтобы на этом все заканчивалось.

Я уже качаю головой.

— Я не могу. Долорес любит, чтобы за ней бегали, я уже это понял. Но, в какой-то момент, ей надо перестать бегать, и позволить мне ее поймать. Я раскрылся перед ней, чтобы показать ей, как она важна для меня. Что я готов к длительным отношениям — если она захочет. Но теперь — ее очередь. Она должна показать мне, что тоже этого хочет.

Гордость — это не всегда грех. Иногда это спасение, которое не дает вам превратиться в придурка, не дает вам выглядеть дураком — но которым вы являетесь.

— Я уже был с тем, которая… хотела чего-то другого. Кого-то другого. Не хочу больше такое переживать.

Кейт кивает головой, слегка улыбаясь.

— Ладно. Чего бы это ни стоило, надеюсь, Ди скоро прозреет.

— Спасибо.

Я делаю несколько шагов по направлению к двери. Но потом останавливаюсь. Потому что, не смотря на то что, я Дрю и не видел, но инстинкты во мне подсказывают, что он переживает. Зализывает раны.

Смертельные.

А еще чутье мне подсказывает, что Кейт залечивает те же самые раны — просто у нее получается лучше это скрывать.

— Послушай, Кейт… насчет того, что произошло между тобой и Дрю…

Все признаки дружелюбия тут же спали с ее лица. Ее взгляд становится тяжелым, губы сжаты и она перебивает меня резким голосом:

— Не надо, Мэтью. Просто… не надо.

Думаю, Дрю не единственный, кто включил радиомолчание.

— Хорошо. — Я сжимаю ее плечо. — Хорошего дня.

Она натянуто улыбается, а я направляюсь в свой кабинет.

* * *

Позже, тем же вечером, я заезжаю к Стивену и Александре, чтобы приглядеть за Маккензи, пока они пошли в кино. Лекси открывает дверь и смотрит на выражение моего лица дольше, чем нужно, а потом смотрит мне за спину. Никого там не увидев, ее лицо смягчается от сожаления.

Она крепко меня обнимает и говорит:

— Знаешь, Мэтью, существует такая вещь, как слишком разные.

Я тяжело сглатываю.

— Даа, я знаю, Лекс.

Времени на жалость нет, потому что светловолосое пятно в голубом наряде принцессы выбегает в холл, держа в руках медвежонка. Она врезается мне в ноги и обнимает меня за колени.

— Ты здесь!

Я поднимаю Маккензи на руки.

— Привет, принцесса!

— Хочешь поиграть в чайную вечеринку, дядя Мэтью? Ты можешь быть Баззом Лайтером, а я буду мисс Несбит.

— Звучит весело.

Я вознагражден шикарной детской улыбкой. И в первый раз за несколько дней, тяжесть на моем сердце стала легче.

Стивен помогает Александре надеть пальто, каждый из них целует Маккензи на прощание.

— Спать в восемь, — сообщает мне Александра. — Не позволяй ей уговорить тебя уложить ее позже.

— Не уверен, что я смогу устоять перед жалостливым взглядом больших голубых глаз.

Она улыбается.

— Будь сильным.

Они уходят, и я закрываю за ними дверь. Следующие полтора часа я играю в чаепитие с Маккензи. И в Барби. Потом мы строим стену и сносим ее машинкой Humvee на пульте управления. Перед тем как лечь спать, мы покидали мячик в игрушечное баскетбольное кольцо, которое я купил ей на день рождения.

Уже лежа в постели, она просит меня почитать ей историю и вытаскивает из-под подушки толстую книгу Дисней.

Золушка.

Маккензи обнимает своего медведя и смотрит на меня неморгающими сонными глазами. Когда доходим до места, где Принц делает свое объявление, она меня спрашивает:

— Дядя Мэтью?

— Ммм?

— Почему Золушка не пошла к принцу со своей туфелькой? Почему она не сказала ему, что «Это я»? Почему она стала ждать его?

Я задумываюсь над ее вопросом и не могу удержаться, чтобы провести сравнение со мной и Долорес.

— Может… может, Золушка не была уверена, какие у принца к ней чувства. Может, она хотела, чтобы он сам пришел за ней — так она будет знать, что он ее любит.

Это просто чертовски печально. Говорить о своей любовной жизни с четырехлеткой.

Маккензи с пониманием кивает, и я продолжаю читать. Пока…

— Дядя Мэтью?

— Да?

— А почему принц не узнал, что это Золушка? Если он полюбил ее, он бы помнил, как она выглядела, правильно?

Я думаю о дразнящей улыбке Ди, ее идеальных губах, теплой нежности в ее глазах, когда она просыпается рядом со мной, как приятно гладить ее по щеке кончиками пальцев — словно касаться лепестка розы.

Когда я отвечаю, у меня хриплый голос:

— Да, Маккензи. Если бы он ее полюбил, он бы не забыл, как она выглядела. Никогда.

Она зевает, долго и широко. Потом поворачивается на бочок и устраивается на подушке.

С сонным вздохом в голосе, Маккензи говорит:

— Я думаю дядя Дрю прав. Этот принц просто придурок.

И это были ее последние слова перед тем, как она отправилась в царство снов.

* * *

В четверг на работе, мой отец останавливается у моего кабинета и сообщает мне, что моя мама ждет меня вечером на ужин. Расстраивать свою мать — это тяжкое преступление, и последнее, что мне сейчас нужно, это, чтобы мое имя стояло первым в черном списке моего старика.