Читаем Все романы полностью

Банкет был накрыт неподалеку. Хотя и ему предшествовал краткий инструктаж, но Ольховский, памятуя свою первую парадную трапезу в Москве, с рыбой постарался дела не иметь.

Столы стояли покоем. Первую выпили стоя. Повернулись в очередь чокаться с Путиным, но эту затею обслуга тихо пресекла («если он сам подойдет к вам — пожалуйста; оставаться на местах»). Качество жратвы было вне конкуренции, но поначалу кусок в горло не лез. Макс с завистью пялился на зажаренную целиком индейку: она оказалась уже разрезанной на тончайшие ровные ломти, чего не было видно, пока не ткнули вилкой. Бохан опомнился первым и принялся уминать в себя все подряд. Зазвенели, застучали, зажевали; разошлись.

«Швед, русский колет, рубит, режет», — приготовил фразу для записи Иванов-Седьмой, обрабатывая баранью отбивную на косточке.

— Смотри, какая интересная нервная реакция, — сказал доктор. — Мы выполнили задачу, добились успеха. Остались живы, здоровы, на свободе…

— Бабок сколотили слегка, — вставил Мознаим и налил.

— …Вместо стенки получили ордена в Кремле — уже неслабо. Где же прыжки от восторга? Нет прыжков от восторга. Какое-то ощущение обыденности. Почему? Потому что пережито большое напряжение, и стресс еще не снят. Удивительно умеет природа портить нам радость от жизни.

— А ты почему икру без масла намазываешь? — спросил Беспятых.

— А зачем лишние калории?

Беспятых закусил стопку жюльеном и, примериваясь к заливному, поиграл ножом, на котором прыгала электрическая змейка. Заливное упало на салфетку, а салфетка с колен на пол, откуда и была мгновенно и незаметно подобрана официантом. Беспятых с неудовольствием посмотрел на разоренное блюдо и потянулся к ветчине.

— С возрастом мы замечаем, — сказал он, жуя, — что все радости, которых мы ожидали под фанфары, незаметно проникли к нам с заднего крыльца.

— Ты у нас философ.

— Это не я. Это один старик, который понимал в пожрать!

Произнеся первый тост. Путин лишь притрагивался к своей рюмке. Он посмотрел на часы. Перед ним поставили чашку с чаем. Ольховский достал сигарету, под которой возник огонек зажигалки. Когда огонек исчез, появилась пепельница.

— Так толком и не поговорили, Петр Ильич, — сказал Путин. — Ладно, что ж делать. Приеду в Питер — свидимся. Ну что… Кончай палить. Всему свое время. Домой-то хочется?

К его уху склонился референт, помощник, секретарь, кто там они все есть: «Владимир Владимирович. Вам пора…»

У Ольховского было заготовлено большое прощальное наставление. Необходимо было постоянно контролировать разминирование Москвы; сажать виновных в невыплате пенсий; тихой сапой подрыться под нефтяные монополии; резко упростить формальности усыновления сирот; вкачать средства во флот немедленно; до черта всего. Он тоже посмотрел на часы. Черт, все это было и так ясно. Вместо этого он сказал:

— С чиновниками — это у тебя неплохо вышло, Владим Владимирович.

— Ну, на ход ноги, — сказал Колчак. — Хочется приватно сказать что-нибудь такое торжественное. Типа: мы тебе передали эстафету, теперь ты давай следующий этап. А если что — мы придем еще раз, маршрут проложен. Что в сокращенном варианте звучит: за благополучный проскок!

Когда Путин ушел («Продолжайте, не торопитесь. Это мне пора, извините»), Иванов-Седьмой ехидно спросил:

— Что-то я в тебе не замечал, Николай Палыч, пристрастия к верноподданическим текстам. Давно ли ты собирался ему приказ на брюхе татуировать?

Впервые в жизни Колчак выглядел сконфуженным.

— Есть у русских эта гадкая черта, — пожаловался он, — за глаза поливать власть, а в глаза ни с того ни с сего лизать. Не понимаю. Вроде и по делу сказал. А получается — сам выдвинул, и самого же перед ним в прогиб несет.

— Прессуют нас прессуют, а раб не выдавливается, да? — посочувствовал Беспятых.

— Клизму всем поголовно, — сказал доктор. — И позадно. Как очистительный этап демократии.

— Что ж. Опыт с птеродактилем у тебя уже есть.

— Не завидую я ему, — вздохнул Ольховский. — Одна разборка с Жуковым чего будет стоить.

Возвращались в темноте. Мознаим вынес под тужуркой бутылку виски, ее отобрали и пустили по автобусу. Пить больше, вроде, и не хотелось, но добавить — это святое.

— Что за идиотское название награды: «За заслуги перед Отечеством второй степени»! — возмущался Груня. — Что второй степени — отечество? Или заслуги? Козлы!

На корабле тосковал Куркин с парой вахтенных. Награждение привезенными им орденами произвели перед строем со всей возможной торжественностью.

Заснуть не удавалось. Курили, разговаривали, ходили к командиру клянчить спирт — дал. Планы были радужные.

«Немало я стран перевидел, шагая с винтовкой в руке», — тихо гонял в радиорубке маркони. Втиснулся Макс с кружкой чифира; отхлебывали, перепуская затяжку через глоток, набился народ и стал петь.

Мознаим подсчитывал полученные «Авророй» деньги: бо́льшая часть сохранилась. Но при делении на сорок пай получался не астрономический. Он усовершенствовал калькуляцию: ввел зависимость от званий, должностей и выслуги лет — вышло куда веселей. Он озабоченно предвидел трудности с уговорами начальства на свою систему дележки.