Читаем Все романы полностью

— Сегодня мы получили еще одно подтверждение, Это знаменательное подтверждение, Что уже не только весь народ, Но и армия, и флот, Всецело поддерживают и разделяют позицию коммунистов. Сегодня, как все уже, наверное, слышали, крейсер «Аврора», Который всегда был революционным флагманом, Революционным символом российского флота, Завершил переход из Петербурга, колыбели социалистической революции, И бросил якорь на Москве-реке, непосредственно напротив Кремля, Где продолжает цепляться за власть, которой у него уже фактически нет… Антинародное и насквозь прогнившее правительство! Давно ненавистное народу, Который давно уже только и ждет его падения. И если это правительство упорно отказывается прислушаться К голосу народа И добровольно уйти от власти — То, может быть, оно прислушается к голосу шестидюймовых орудий крейсера «Аврора». Мы, коммунисты, как всегда, Предлагаем решить вопрос мирным путем, Мы считаем, что ситуация для этого созрела.

Он делал ударения и паузы между периодами таким образом, что было не совсем понятно, имелась ли в виду запятая в речи, точка, или любой из прочих знаков препинания.

Нахально-интеллигентный девичий голос быстро воткнул в паузу вопрос:

— А почему вы считаете, что экипаж «Авроры» разделяет политическую платформу коммунистов?

— А как вы сами считаете, если на мачте крейсера развевается красный флаг? Это наш флаг, Флаг СССР, Флаг великой революции, Флаг чаяний рабочих людей всех стран! Я обращаюсь к команде героического легендарного крейсера: Товарищи! Коммунисты России, все народы, все честные люди России Обращаются к вам, Балтийским морякам, Верным славным традициям и заветам наших дедов и прадедов — Поддержать народ во всех начинаниях…

Сюжет с Зюгановым сменился председателем Центробанка, который стал излагать конструкцию очередного парашюта для мягкой посадки снижающегося рубля на очередной уровень стабилизации, уверяя, что это уже твердый грунт, и апеллируя к поддакиваниям сидящего, как оказалось, рядом генерала авиации из Центра управления космическими полетами.

Но сказанного вождем коммунистов было вполне достаточно: все испытующе посмотрели друг другу в глаза и повалили на палубу смотреть, где у них на мачте красный флаг.

На палубе уже совершал быстрые танцевальные па Ольховский, маша пистолетом так, как если бы это была ручка теннисной ракетки, а мяч был посылаем в гафель грот-мечты, где выше досягаемости руки действительно болтался красный флаг, хотя и очень небольшой.

— Что! это! такое! я! спрашиваю! — выкрикивал он при каждом замахе, другой рукой ловя спрыгивающую фуражку. — Кто! посмел! кто! приказал! убью! суку!

Из него полетела пена.

— Доктор!! — грянул Колчак. — Вестовой! Спирта командиру! И валерьянки! Укол! В изолятор — купировать нервный срыв! — Он подхватил Ольховского под мышки, сдал набежавшему Оленеву, мягко отнял пистолет: — Петр Ильич, пойдемте… сейчас сниму и подлеца уничтожу.

— Уничтожить!

Ольховского увели.

— Старшину сигнальщиков ко мне, — приказал в тишине Колчак и с удивительно звучным, плотным металлическим щелканьем передернул затвор пистолета.

Хотя сигнальщики и считаются на военных кораблях людьми безмозглыми, которые из всех полезных органов пользуются только глазами, старшина явил достаточно соображения, чтобы не быть обнаруженным нигде в пределах крейсера. Что тоже объяснимо, потому что прятаться человека, как даже самое низкоорганизованное живое существо, гонит не разум, а инстинкт, инстинкт же старшине подсказывал, что мало ему не обломится. Одновременно почел за благо раствориться вахтенный, потому что, по совести, отвечать-то следовало ему.

— Снять, — ткнул Колчак пистолетом в боцмана.

Коротенький Кондрат дисциплинированно подпрыгнул, не достал, огляделся, по принципу длины выбрал Сидоровича и дал ему в ухо. Сидорович сделал прыжок, но не вбок, как можно было ожидать в согласии с законами механики, а вертикально вверх, как взлетающая кошка, ухватил флаг за свисающий угол и сдернул, свободной рукой успев поймать летящие отдельно очки.

— Откуда красный флаг на гафеле?

— Это, вроде, не флаг, — ответил Сидорович.

— То есть?..

— Это, вроде, трусы.

— Что?..

— Точно трусы. Спортивные.

— Чьи?

Трусы подняли, растянули. В начинающихся сумерках прочли вытравленное ляписным карандашом изнутри под резинкой:

— Прин-сип… Это Грунины трусы, товарищ капитан первого ранга.

— Баталер!!! Откуда у матроса красные трусы!!! Может, еще кружевное белье у кого-то есть?! Сюда этого дурака!

Груню извлекли из слесарки, где он отрабатывал наряд, подтачивая соединительные кольца для подключения забортных водяных шлангов.

— У нас возникла мысль в воскресенье сыграть с местным населением в футбол, — пояснил он. — Я и постирал.

— А почему вывесил на гафеле?.. идиот! идиот!

— В машине товарищ капитан-лейтенант запретил. А тут ветерок. А боцман сказал, чтоб я не вздумал нигде на леерах и надстройках сушить. А про гафель ничего не сказал.

Кондрат взвыл.

— Господи, — воззвал Колчак. — Не за то прости, что не верую, а за то, что не утопил давно эту суку. Рви!!!