Когда-то к столетию со дня рождения Владимира Ильича Ленина, когда творческие работники всех искусств вносили всемерный вклад в мировую сокровищницу Ленинианы, за что и получали премии имени Ленина, ходила масса анекдотов, отражавших безмерную любовь населения к вождю мирового пролетариата и заставлявших сердца миллионов биться в радостный унисон, ибо прочих радостей было не так много. Там фигурировали духи «Запах Ильича», мыло «По Ленинским местам», трехспальная кровать «Ленин с нами», петергофский фонтан «Струя Ильича», презервативы «Ленинский маяк», скороходовские ботинки «Ленинский путь», платяные щетки для чистки себя под Лениным, пинцет для выдергивания волос «Ленинский пробор» и масса прочего. Кстати уж, примерно тогда же лидер ленинградской кухни ресторан «Метрополь» выдал клиентуре фирменное блюдо — котлеты «Залп „Авроры“»: официально они значились в меню как котлеты по-киевски, на самом же деле название объяснялось тем, что при втыкании в горячую котлету вилки оттуда стреляли в рубашку едока четыре тугих струйки расплавленного масла, что могло служить сигналом к разборке с официантом.

Теперь представьте себе негодование сигнальщика, слышавшего эти и подобные им шутки в детстве от родителей, когда на рассвете он обнаружил в секторе наблюдения возмущающую зрение и разум картину: за мостом, непосредственно под набережной Кремля, болталась утлая лодчонка, время от времени посылаемая вперед неловкими тычками весла. Сунув лодку вперед, рыжий и лысый человечек в пиджачной паре и галстуке в горошек хватал шест и пихал его в воду суетливо и деловито. При рассмотрении в просветленную сиреневую оптику двенадцатикратного морского бинокля по движению губ лысого, обведенных рыжеватой порослью, читалось так ясно, что даже казалось ясно же слышимым: «Здесь „Aв’го’гa“ п’гойдет… Так… Здесь „Aв’гo’гa“ пройдет…»

Незнамо почему, но сигнальщик почувствовал себя обиженным до слез и даже оскорбленным до глубины души.

— Товарищ лейтенант! — взревел он на грани плача. — Полюбуйтесь!

Беспятых поднялся с топчанчика в штурманской, накинул на плечи шинель и, поеживаясь от озноба, вызванного более недосыпом, чем утренней прохладой, выбрался на мостик. Сначала он посмотрел просто так, потом убедился в бинокль, крякнул, вздохнул, высморкался, выпустил газы и закурил.

— А вот это, — сказал он наверх, исчерпав малый ритуал утренних дел, — является иллюстрацией к старому и известному тезису о том, что история повторяется дважды, причем если в первый раз в виде трагедии, то второй — в виде фарса. Лысая сволочь… Пугни-ка его!

Сигнальщик приладил во рту четыре пальца, надулся и засвистал с полосующим слух переливом, вонзая тончайшую ледяную иглу в мозг. Когда он отсвистал, мир обнаружился наполненным бесшумным звоном. Тогда он выхватил маузер и бешено и размашисто погрозил им.

Присевший и прикрывшийся руками человечек поспешно упал на банку, отчаянно дернул шнур подвесного мотора и с тарахтеньем, оставляя пенистый след, помчался прочь за поворот. Ныряя под мост и прежде чем исчезнуть за гостиницей «Балчуг», он привстал и погрозил кулачком.

— Стрелять надо было, — зевнул Беспятых, размышляя, лечь ли досыпать или сказать вестовому принести кофе с камбуза.

2

Девятичасовые новости ОРТ сообщили между прочим, после пожара в Новосибирске и перед чемпионатом по теннису в Австралии:

— Сегодня ночью крейсер «Аврора» завершил переход из Санкт-Петербурга в Москву. «Аврора» встала на временную стоянку у Пречистенской набережной Москва-реки, перед Большим Каменным мостом.

Диктор Выхухолев строго посмотрел сквозь очки, и сейчас же его изображение сменилось кадром, снятым, очевидно, со стороны Боровицкой: неброско-серая «Аврора» на нем почти терялась, всосанная огромным фоном Дома на набережной, и тихо мокла под ноябрьским дождиком. Трансфокатор дал наезд на обвисший кормовой флаг, прошел по надстройкам и зафиксировался на сигнальном мостике, где сутулился сигнальщик в плаще с поднятым капюшоном. Едва заметно колебался бурый воздух над третьей трубой, выбрасывая выхлоп вспомогательной машины жизнеобеспечения корабля. На оттяжке коротковатой фок-стеньги стервец-оператор не преминул дать нахохлившуюся городскую ворону, вполне пародирующую унылого сигнальщика.

«И что они все так любят ворон?..»

— Евгений Кафельников продолжает счет своих побед в турнире Большого Шлема. Вчера в третьем сете…

Ольховский разочарованно выключил телевизор. Уязвлял и унижал не только небрежно-проходной тон сообщения, но и то, что на баковое орудие и вообще на орудия камера внимания вовсе не обратила.

«Как обычно, с-суки, — сказал он про себя. — Того, что торчит у них под носом и сейчас выстрелит, они вообще в упор видеть не желают. Приходи кто хочешь и бери голыми руками — это массовое отупение они называют революционной ситуацией».

Провел ладонью по щеке, проверяя глянец бритья. Брызнул на ворот шинели парадным парфюмом «Эгоист Платинум». Сунул в карман зигзауэр. Послал в иллюминатор долгий недобрый взгляд под колпак Храма: