Читаем Все пули мимо полностью

Пока всё это делал, в квартире проветрилось. Оглядел я комнату и языком прицокнул. Да, грязищи... Но убирать ничего не стал - что я, малохольный, заниматься этим среди ночи? Тут до утра не управишься. Вот если малец оклемается, его заставлю. Как нас в школе при социализме учили сам насвинячил, сам и жуй.

Короче, спать мне хотелось, потому махнул на всё рукой и отправился досыпать.

2

Просыпаюсь я утром, и что же первым делом вижу? Сидит мой малец в своих обносках на стуле напротив и на меня смотрит.

- Привет, - говорю.

- Здравствуйте, - так это вежливенько отвечает он, а взгляд у него такой настороженный, что у зверька испуганного.

- Тебя как зовут? - спрашиваю.

- Пупсик.

- Как?! - отпадает у меня челюсть.

- Пупсик, - повторяет он.

Я начинаю хохотать, но тут же обрываю смех, вспомнив, какой фамилией самого предки наградили.

- А по-настоящему?

- Это как? - удивляется он.

"По паспорту", - чуть было не ляпнул, но вовремя остановился. Откуда у мальца паспорт - на вид-то ему лет десять, не больше.

- По свидетельству рождения, - подсказываю.

- Не знаю...

- Мать-то с отцом как тебя называли?

- Я их не помню, - спокойно отвечает он. Беспризорники, когда так отвечают, обычно начинают носом хлюпать. А этот - нормально себя ведёт, безразлично и даже равнодушно.

- Ладно, - встаю с постели. - Пупсик, так Пупсик. А меня - Пес... тут я спохватываюсь. - Борис Макарович.

И в груди так это теплеет, гордость некая появляется, что наконец меня хоть кто-то по имени-отчеству величать будет.

- Красиво... - заискивающе тянет Пупсик. - Пес Борис Макарович.

- Чево?! - челюсть у меня падает во второй раз. - Не пёс я, а просто Борис Макарович! - гаркаю на него.

Пупсик втягивает голову в плечи и испуганно лепечет:

- Хорошо, Борис Макарович...

- Вот так-то лучше, - назидательно бурчу я и направляюсь в ванную.

По пути мимоходом заглядываю во вторую комнату и столбенею. И уж не помню, отваливается ли у меня челюсть в третий раз или нет. В комнате чисто и аккуратно, как не было даже до пожара. И, что удивительно, диван целёхонький, и не то, что пепла, ям выгоревших в нём нет. Как заворожённый подхожу к дивану, щупаю велюр. Приснился мне ночной пожар, что ли? И тут замечаю, что там, где ночью ямины выгоревшие зияли, ворс велюра как бы короче, словно вытерт задницами, хотя кто и когда это мог сделать, если я диван всего полгода как купил, а гостей не больно-то жалую?

- Вы не беспокойтесь, Борис Макарович, - извиняясь, говорит за спиной Пупсик, - к вечеру отрастёт. Только... Только я вас очень прошу, не выгоняйте меня. Я вам полы мыть буду, стирать, помогать... - А голос у него надтреснутый, исстрадавшийся, а к концу вообще плаксивым становится.

- Отрастёт... - обалдело шепчу я, осторожно провожу рукой по проплешине, а затем машинально тру подбородок. Ощущение почти идентичное, что по бороде небритой, что по "отрастающему" ворсу велюра. - Ладно, посмотрим, - не глядя на Пупсика, бурчу, то ли отвечая на его просьбу, то ли по поводу "зарастания" проплешин на диване. И плетусь в ванную.

Пока брился да умывался, решил - оставлю. Шлюх я сюда не вожу, в гостиницах с ними якшаюсь, а бабка Манька, что раз в неделю у меня убирает, уж больно дорого обходится. Мало того, что я ей неслабо плачу, так она ещё из холодильника продукты тибрит. И потом - лестно всё-таки иметь домашнего слугу, который, как почему-то подумалось, будет предан мне душой и телом.

Выхожу из ванной, слышу, Пупсик на кухне посудой звенит. Одеваюсь и захожу туда. И глазам своим не верю. На столе мой фирменный завтрак стоит: яичница с беконом и помидорами и чашка чёрного кофе. Причём яичница приготовлена именно так, как я люблю - не глазунья, а болтушка. И откуда Пупсик узнал об этом?

- Садитесь кушать, Борис Макарович, - приглашает Пупсик, а сам цветёт весь, будто о своём решении его оставить я уже сообщил.

"Экстрасенс хренов", - думаю, но не зло, а так, благодушно.

Сажусь за стол и тут только обращаю внимание, что прибор-то один. Достаю из шкафа чистую тарелку, вилку, переполовиниваю яичницу, накладываю.

- Садись и ты, вместе завтракать будем, - предлагаю Пупсику.

У него глаза круглыми делаются.

- Вместе? - недоверчиво тянет он.

"Ну вот, а я тебя ещё экстрасенсом обозвал", - говорю ему про себя, а вслух высказываюсь с нажимом и твёрдо: - Раз я тебя решил оставить, значит, есть будем вместе.

Без лишних уговоров Пупсик взгромождается на табурет и берёт в руки вилку.

Я достаю чистую чашку, хочу и кофе переполовинить, но Пупсик меня останавливает:

- Спасибо, но мне этого нельзя.

"Ах да, - спохватываюсь про себя. - Кофе ведь возбуждает..."

- А молоко будешь?

- А можно?

Я только хмыкаю, открываю холодильник, достаю пакет и наливаю ему полную чашку.