Читаем Все будет Украина! полностью

Очередь задавливает мозг информационной инфекцией: фосфорные бомбы убили картофель во всех селах; уже 3 раза самолет скидывал фосфорные бомбы, ящики, парашюты — это все, для уничтожения картофеля и еды в городе...

Все ругаются, орут, толкают друг друга. 

Торговля идет бойко, тянут сетками, машинами. Картофель молодой, к долгому хранению не пригоден, но это не важно. Ажиотаж, паника, подогреваемая ватнознайками, делает свое дело. 

И вдруг в разговор вклинивается молодой папа, стоящий в очереди с двумя скачущими вокруг него погодками лет пяти-шести. Так как дети норовят все потрогать, прыгнуть, спросить, посмотреть со скоростью движения одинскоксекунда, то папа, со спокойным выражением лица, напоминает жонглера, периодически меняющего заплетающиеся руки, и ловящего, мечущееся жизнелюбие:

- Ой, девушка, а картофель у вас от куда?

- Сумщина!

- Та вы шо!!!! Там же бандеровецы! Ой, нет, я наверное, брать не буду, мало ли чем его накололи! А вы над ним “слава Украине” произносили, он не шевелится при этом, гимн петь не начинает? Шо то я переживаю.время сейчас такое, что ой-ой-ой, — грустно опускает голову.

Очередь затихла, ушла в глубокомыслие, вернее омосховение информации.

Огонька подбавила женщина моих лет:

- А кто уже здесь картошку покупал? Ел? С ним ничего не случилось? Мало ли, фосфорные бомбы, блок-посты, апельсинами , помню, наколотыми, много в городе потравилось. Я в больнице работаю, знаю!

Продавец побледнела, попыталась вступиться за картошку, мол, да, сумская, но разваристая, и не бандеровец, точно, проверяли. Но был поздно. 

- Ты шо ж это людей травишь, а, може сама из этих, — взнегодовала трехподбородочная. 

Очередь резко рассосалась, плюнув на картошку, скаканула по другим точкам. Ничего не подозревающие продавцы, везде улыбаясь, нахваливали нашу украинскую, не польскую, и не завозную, разваристую, крахмалистую, картошечку. 

В очереди осталось из 50-ти, человек 15. Включая, заводил информационного вброса, подмигивающих и подхихикивающих друг другу.

- Я так вчера колбасу покупал и молоко, — смеется папаша, — задолбали эти паникеры, берут, гребут, а потом выбрасывают. Их надо, их же оружием бить, — смеется, — так, нам еще конфет надо купить, чтобы придумать, а?

Из очереди понеслись предложения: “кодированные рошеновские”, “житомирские-шоколадные бомбы”, придумали даже “киевский наколотый торт”...Гогот от нашей, быстро двигающей очереди, вызывал недоумение у проходящих мимо. 

Картошка, класс! Сумщина, я тебя люблю!

Жить в войне

Заметила, что в эти военные дни, я все чаще вспоминаю своих бабушку и дедушку, которые прошли голод, войну, предательство, полицаев, плен, сбор колосков,но выжили и построили дом, радовались жизни, родили детей.

Я живу в доме, построенном моим дедом. Да, мы тут все осовременили, отстроили, достроили, но, дедушкины и бабушкины руки, стены, земля, иконы, рушники, память, как оберег, греет, учит, дает силы. Я уверена, то, что сейчас проснулось во мне, и выплескивается наружу, это их любовь. Они очень любили свою землю, хотя и приехали на Донбасс из Полтавщины. Они очень любили друг друга. Их нежность и трепетность, забота и свет живут, я уверена, и во мне. Увидеть такую любовь — чудо, а пережить ее — счастье.

Когда бабушка умерла, дедушка положил ей в руки самое дорогое и любимое ею — его письма с фронта: затертые, зачитанные, с потрепанными сгибами, сотни раз перечитанные, желтые треугольнички...были для него и для нее, самым дорогим...

Он никогда не писал ей о боях, даже о контузии, о плене. Он ей писал о любви, переживал, давал советы, мечтал, что будут делать, когда закончится война.

Когда я научилась читать, я читала бабушке эти письма, и она плакала, а дедушка ее обнимал. Бабушка была не письменная, она не умела читать и писать, и, чтобы прочесть, ходила к соседке. Она мне рассказывала, как они собирались вечерами, и, по очереди, вслух, те, кто умел читать, читали письма тем, кто не умел, и свои, и чужие.

Все вместе плакали, молились, переживали, и даже не стеснялись, если там было что-то сокровенное, признания в любви, нежность. Просто сидели при свете лучинки, или лампадки, читали и плакали от счастья, что живы их родные. Смеялись над шутками, писали ответы, старались не говорить или писать о плохом, рассказывали, что уродило, кто вернулся с фронта, никогда не писали о тех, кто погиб. Эти листочки, весточки, были и оберегом, и памятью, и символом любви даже потом, после войны.

Я никогда не думала, что буду жить в войне. И прятаться в подвале, не выпускать детей на улицу, потому, что чужие в городе, бояться, и... писать письма с фронта...и читать их с соседями и кумовьями...и плакать...и смеяться, когда не смешно, а страшно...