Читаем Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors полностью

Тогда, в шестидесятые, я ненавидел парней, отправлявшихся в Юго-Восточную Азию. Они слушали «Балладу о Зеленых Беретах», а мы, хиппаны, «включались, настраивались и выпадали»[70] из поля действия любой пропаганды власть имущих. После войны, когда ветераны стали возвращаться домой, и наше правительство повернулось к ним задом, я начал проникаться сочувствием к ним. Я понял, как много представителей расовых меньшинств и малоимущих пополняло армейские ряды, и выбора у этих людей не было. В восьмидесятых я работал вместе с несколькими ветеранами Вьетнама, которые сочинили пьесу «Tracers» (Трассирующие) и играли в ней. Мой страх перед этими людьми превратился в любовь. Близкое знакомство с парнями, заглянувшими в сердце тьмы, пробило дыру в моем сердце. Армия «включила» их (как, похоже, бывает всегда), солдаты «настроились» на всякое непотребство, а «выпасть» было невозможно.

Они пережили тяжелые испытания, как, впрочем, и я. Может, мои были полегче, но «чувство вины у выжившего» досталось и мне. Они потеряли товарищей, я потерял Джима.

Я рад, что не понимал наставника Джима, Фридриха Ницше, когда мне было двадцать один. Не то, быть может, и я бы стал под его знамена. Перечитывая Ницше теперь, я могу принимать лишь то, что мне подходит. Ницше стал «Заратустрой», а Моррисон стал «Королем Ящериц». Ницше разрушило соприкосновение с темной стороной, потому что он проник в нее глубже, чем все до него. Открыватели платят цену, проникая в неведомые края дальше своих учителей. Ницше занес свечу в один из уголков тьмы, и пламя перекинулось на него.

«Командуют тем, кто не способен подчиняться себе», написал немецкий философ. «Командовать трудней, чем подчиняться. И мало сказать так, ибо командир несет бремя за всех, кто повинуется, и легко быть раздавленным бременем тем — надсада и риск видятся мне во всяком командирстве, и повсеместно рискуют собой те из живущих, кто берет команду на себя».

Теперь я знаю, что Джим прочел эти строки. И принял риск. Работая над этой книгой, я немало потрудился над своим чувством вины из-за того, что не смог спасти Джима. Как спели Битлз в “All You Need Is Love”:

В последние годы мне случалось помогать друзьям в трудную минуту, вмешиваться и проявлять «грубую любовь» в случае наркотической зависимости, но я отдавал себе отчет, что таким образом я, во многих отношениях, проявлял заботу о самом себе. Я не смог бы жить в ладу с собой, не попытавшись, даже при том, что я еще в шестидесятых понял, что только сам человек может помочь себе, и желание измениться должно идти изнутри. Джим тоже знал это. Салли Стивенсон, журналистка, как-то спросила у Джима, это было в последний год его жизни, считает ли он себя героем. Его ответ: «Я считаю себя интеллигентным, чувствительным человеком, рожденным с душой клоуна, которая вечно лезет из меня в самые ответственные моменты».

Было слишком поздно для Джима и Пэм. Их нет больше с нами. Их бурный и изменчивый роман закончился трагически. При всем при том было ясно, как глубоко они были связаны между собой. Говорят, Пэм положила свою фотокарточку в гроб Джиму, прежде, чем его заколотили.

Писать книжку не так весело, как играть в группе, зато я могу делать это, когда хочу, и не зависеть от чокнутых музыкантов. Упоение писательством — кайф потоньше, но одержимость — не меньшая. А может, и посильней. Как у Керуака. Он-то уж точно был одержимый. И Джим был ему под стать. Как там у Карла Юнга: «Ты стал мифом, или миф стал тобой»?

Речь о мифотворчестве, и в голове гулким эхом отзывается еще одно из стихотворений Джима. Голливуд кучу лет обхаживал нас, желая поиметь в качестве «целлулоидных героев».