Читаем Время Игры полностью

От ворот до парадного входа тянулась мощенная плитками из голубой итальянской лавы широкая аллея, обсаженная могучими, трехметровыми кустами можжевельника.

Но в главном корпусе жить было невозможно, потому что стекла в большинстве высоких венецианских окон были выбиты еще во времена красной оккупации и последующих боев за город, да и, кроме того, в огромных комнатах не было стационарного отопления. Зимой хозяин тут жить явно не собирался.

Зато в глубине сада прятался низкий каменный флигель всего из трех комнат, сводчатых, темноватых, скудно меблированных, но снабженных печками-«буржуйками», которые мгновенно разогревались и начинали распространять вокруг сухое устойчивое тепло.

Шульгину здесь понравилось.

Будто в маленькой крепости, окруженной голыми черными деревьями с сюрреалистически перекрученными ветвями, заросшими бурьяном огородами, другими заброшенными дачами, накрытой густым туманом, сквозь который не видно не только Ланжерона, Аркадии и Одесского порта, но и плещущего внизу моря.

— Как вы считаете, — спросил его вернувшийся из города вечером первого дня Славский, куда он, очевидно, ездил повидаться с местной своей агентурой или руководством, — требуется нашему пациенту консультация специалистов или?…

— Думаю, что непременно и обязательно. Рана, по счастью, оказалась намного легче, чем я предполагал. Но — только рана. О последствиях я судить не рискую. Я ведь всего-навсего не слишком хороший военно-полевой хирург, давно не имевший практики. А здесь нужен авторитетный специалист именно по поражениям нервной системы. Так что ищите такого врача. В большом городе его не может не быть. И сделайте это как можно быстрее, иначе…

Случайно ли так вышло или намеренно, но в этом флигеле предыдущим жильцом тоже был какой-то немец, гувернер хозяйских детей или квартирант — преподаватель гимназии, оставивший после себя множество книг в картонных и кожаных переплетах, отпечатанных почти непонятным для Шульгина готическим шрифтом.

Фон Мюкке же эта библиотека восхитила, и он, благо состояние его заметно улучшилось, погрузился в беспорядочное чтение, добирая упущенное за большую часть предыдущей жизни.

Да и что может быть лучше для человека, почти простившегося с жизнью, а сейчас выздоравливающего, никуда не спешащего, как окунуться в сокровища родной литературы, от Шиллера и Гейне до Шопенгауэра и Карла Мая.

Шульгин и сам бы с удовольствием последовал примеру капитана, улегшись на соседней койке и потягивая глинтвейн или водку с лимонным соком, если бы во флигеле нашлись какие-нибудь русские книги, кроме разрозненных томов энциклопедии Брокгауза и Эфрона.

Говорил он по-немецки совсем неплохо, а вот читать легко и свободно, так, чтобы получать от процесса удовольствие, пока не научился.

…Одесса при первом выходе в город разочаровала Шульгина. Он помнил ее по последнему посещению в 1977 году и по книгам Катаева, Бабеля и Паустовского.

Сейчас же она выглядела почти жалко. Хозяйственное возрождение новой России коснулось ее отчего-то мало.

На каждом шагу видны были следы двухлетнего владычества большевиков, а местные деловые, люди скорее всего в силу врожденной осторожности, усугубленной слишком свежими воспоминаниями, не до конца поверили в окончательность врангелевской власти.

А средства, если они у них и сохранились, предпочитали вкладывать и приумножать не слишком заметными способами. Или — в других местах.

В знаменитом кафе Фанкони крутились подозрительные типы, ухудшенные издания (точнее, неотшлифованные талантом авторов прототипы) Остапа Бендера, привычно торгующие сомнительного происхождения долларами, фунтами, затертыми транспортными накладными на неизвестно где пребывающие вагоны с вряд ли существующими в природе грузами.

Аналоги «пикейных жилетов» все так же горячо обсуждали свежие новости о сражении «Алексеева» с английской эскадрой и грядущие перспективы международной политики.

Сашка не удивился бы, услышав слова: «Колчак — это голова, и адмирал Воронцов тоже голова…»

Фасады домов были обшарпаны, улицы грязны, и даже шляпы-канотье щеголей и порыжевшие лапсердаки старых евреев с Портофранковской улицы производили грустное впечатление.

Впрочем, возможно, все дело было в том, что на Сашку вдруг навалилась мутная тоска. Кратковременная, несомненно, но от того не менее нудная. Как зубная боль в сердце.

Вроде бы привык он уже давно мотаться «в дали времен, в пыли веков», а тут вдруг накатило.

Скорее всего оттого, что слишком хорошо ему было давними августовскими днями, когда он с очередной подружкой сподобился прожить целых две недели в шикарном пансионате ЦК ВЛКСМ Украины «Чайка» в Лузановке.

И сейчас очень не хватало тогдашней веселой уличной толпы, потока машин, шелестящих вдоль Дерибасовской и Пушкинской, музыки в кафе на Приморском бульваре…

Ну и всего прочего, что бывало в двадцать с небольшим лет почти с каждым, кто вырывался из будничной суматохи на море, да еще не в провинциальные Лазаревку или Геленджик, а в легендарную Одессу.