Читаем Время говорить полностью

А еще я была благодарна за то, что у нас не хоронят в открытом гробу, как в американском кино. Увидеть сейчас Рони, мертвую, – я бы этого не вынесла. Я даже на очертания ее тела в саване не могла смотреть… Достаточно страшно знать, что она лежит там и не дышит, и не может пошевельнуться или почесать нос, и не думает, и не чувствует – одно сплошное «не»… Бэнци сунул мне в руку какой-то огромный камень, практически булыжник, гораздо больше, чем камни у остальных. Я стояла в середине очереди, и, когда подошла к не-Рони, камней на могиле уже было много по всей поверхности, и мой камень не умещался. А я хотела, чтобы он соприкоснулся с землей, с той землей, которая поглотила Рони. Поэтому быстро наклонилась к могиле, сдвинула один из камней и втиснула свой. Раввин и пожилая женщина, стоявшая за мной (наверно, родственница), посмотрели на меня в ужасе. Но мне было все равно. Камень коснулся земли. Неживое о живое. Неживое побеждает.

Поминки были дома у Рони. Габриэль не показывался, и я заметила, что дверь в его комнату закрыта. Настолько переживает, что даже не может выйти. Если уж на похороны не пришел… Странно, что родители Рони допустили его отсутствие, это совсем не в их духе. Габриэль выглядит нестабильным, инфантильным слабаком в глазах родственников и друзей, а в семье Рони слабаков нет и быть не может, есть только мыслящие, вдумчивые, сильные люди, которые берут ответственность за свои поступки и поведение. Даже у кошки на морде – вдумчивость и ответственность, и она никогда не украдет оставленную в раковине сырую индюшку, даже если мама Рони отвернется, – Рони сама рассказывала.

Мама и папа Рони поменялись местами: папа замолчал и понуро прислонился к стене, а мама, наоборот, оживилась, что-то говорила гостям, предлагала угощение, рассаживала пожилых; при этом возникало такое чувство, что она говорит только ртом, а остальные части лица остаются неподвижными, только губы извиваются, как два червяка. Шани не было видно, она затерялась среди гостей. Я понимала, что надо подойти к родителям Рони и что-то сказать, но не знала, что и как. Хоть я и знакома с ними с девяти лет (с тех самых пор, как мы переехали в Рамат-Илан и я пошла в новую школу в Рамат-Гане), они оказались совершенно незнакомыми, чужими и пугающими, как только Рони не стало.

Мне все еще не хотелось есть, но ради приличия я взяла бурекас[43] с картошкой и жевала его, продолжая искать глазами Шани. Бэнци тоже куда-то запропастился. А большинство одноклассников слиняли сразу после похорон, не выдержали. Шани я так и не нашла, но увидела спасительные темные вихры Бэнци у столика с напитками. С облегчением бросилась к нему, но, неуклюже повернувшись, чуть не уткнулась прямо в живот мамы Рони. Она широко улыбнулась мне.

– Мишель! Рони так тебя любила, как хорошо, что ты здесь…

Пока я пыталась понять, что же здесь хорошего и собиралась с мыслями, я увидела, что помада начинает слезать с ее губ, как штукатурка.

– Мне так жаль… – промямлила я, – это большое горе… И для меня, но это не сравнится…

Мама Рони потрепала меня по щеке.

– Я знаю, тебе очень больно, Мишель. Это нормально, и не нужно сравнений.

Меня передернуло: неужели необходимо и сейчас быть логичной, и понимать меня, и красиво складывать слова?.. И тут черт дернул меня за язык:

– Я имею в виду… Мне так стыдно, что мы лучшие подруги, а я не знала…

– Чего не знала? – Подведенные черным карандашом брови мамы Рони удивленно поползли вверх.

– Ну… о том, что… у нее были душевные проблемы… что ей было плохо…

– Деточка… – Мама Рони пристально посмотрела мне в глаза, продолжая улыбаться, но от этой улыбки мне стало страшно. – Деточка, ты очень переживаешь, ты что-то перепутала. У Рони не было никаких душевных проблем. То, что произошло, – несчастный случай. – Опять потрепала меня по щеке – чуть сильнее, чем в первый раз, – и пошла в сторону кухни.

А я подбежала к Бэнци, настолько ошалевшая, что в первую минуту даже говорить не могла, только тянула его за рукав в сторону туалета. Бэнци ничего не мог понять, тогда я прошипела: «Мне нужно, чтобы нас никто не слышал!» – и тут, наконец, до Бэнци дошло, он незаметно проскользнул за мной в туалет, все еще держа в руке пластмассовый стакан с колой, и запер изнутри дверь. Я пересказала ему разговор с мамой Рони. Он минуты две переваривал, а потом сказал:

– Ну конечно. Все сходится.

– Что – конечно? Что – сходится?!

– А ты не заметила, что на похоронах никто даже не намекнул на то, как Рони ушла из жизни? И самое главное – ты забыла, да? У нас ведь не хоронят самоубийц. Вернее, хоронят, но за оградой. Значит, ее родители…

– …Значит, ее родители сделали так, чтобы никто не узнал, чтобы раввин не узнал и похоронная Хевра кадиша[44]…

– Ну да. Подкупили кого-то.

– Или договорились, у них такие связи, не обязательно подкупать.

– Да. Чтобы не было скандала.

– Чтобы сохранить лицо. Рони рассказывала, что это – любимое выражение ее мамы: «Главное – сохранить лицо». Что-то японское, кажется.

– Вот видишь, все сходится.