Читаем Время говорить полностью

Признаться, я немного завидовала Рони, тому, что у нее есть старший брат, да еще такой брат. Никогда не дразнит ее, то есть поддразнивает, но по-доброму, шутливо. Заботится о ней, например, готовит ужин, когда их родители задерживаются на работе. Всегда охотно проводит с ней время, не прогоняет, как надоевшую малолетку. Помню, она переживала насчет своей внешности, что она не такая миловидная, как Шани, и не такая яркая, как их мама: у нее обычные прямые каштановые волосы, обычные карие глаза да еще слишком густые для девочки брови и форма лица как сердечко – пухлые щеки и острый подбородок. Она часто на внешность жаловалась (только мне, конечно же). Как-то раз это все услышал Габриэль – он разогревал нам обед – и шутливо сказал: «Не смей так говорить про мою сестру, у меня самая красивая сестра на свете! Ты похожа на Валери из “Беверли-Хиллз”. А буфера у тебя такие, что даже мои одноклассницы позавидуют!» Тут Рони крикнула: «Заткнись!» – и швырнула в него кухонное полотенце: она стеснялась своей большой груди, даже специально носила широкие футболки, чтобы было не так заметно. Я этого не понимала. Не про грудь, а про брата. (Про грудь, конечно, тоже: я мечтала хоть о первом размере, но моя грудь еле топорщилась – не грудь, а так, видимость.) За такого старшего брата я бы отдала что угодно, а Рони относилась снисходительно и первая отшивала его, не впускала в наши игры и занятия. Однажды я призналась Рони, что завидую ее отношениям с братом. Она фыркнула: «Ну да! Много ты знаешь! Что хорошего можно ожидать от человека, которого зовут так же, как ангела смерти?» Я сразу парировала: «Ангел смерти вообще-то Азриэль…» Рони пожала плечами: «Какая разница!» – и я поняла, что она не хочет развивать тему – возможно, потому что ошиблась. Рони не любила ошибаться. Я не стала настаивать и допрашивать Рони, хотя, конечно, удивилась этому выпаду. А потом поняла: Рони специально принижает их отношения, чтобы я не чувствовала своей ущербности, Рони думает обо мне, о моих чувствах – в этом вся Рони, потрясающая Рони. И теперь ее нет.

А вот и моя остановка. Чуть не прозевала. Мы с Бэнци выходим. Меня вдруг осеняет:

– Знаешь, чего не было в их семье? Ритуалов. Кодекс – да, правил – сколько угодно, а ритуалов – нет. Никаких. А если бы… если бы в их семье было принято желать детям спокойной ночи или заходить проверять, как они дышат во сне, Рони можно было бы спасти… Или нет? Как ты думаешь, Бэнци? Рони можно было спасти?

Бэнци не отвечает, он просто обнимает меня, очень крепко обнимает, и я стараюсь не думать о том, как это приятно, и о том, что он так сильно прижимает меня к себе, что моя «видимость груди» касается его плеча, и что, если бы не смерть Рони, у нас не было бы причины стоять в такой неловкой позе посреди улицы, ведь мы только друзья… И чем больше стараюсь не думать, тем больше думаю именно об этом, а это стыдно: сегодня умерла Рони, я ведь даже до конца не осознала, я и не начинала – ни осознавать, ни горевать, так при чем тут Бэнци, и моя грудь, и даже неловкость? О таком не думают в день смерти лучшей подруги, это только я способна на такие мысли, я урод, монстр, я не заслуживала Рони, я…

– Зайдешь пообедать? – спрашиваю Бэнци, вырываясь из объятий и надеясь, что он откажется.

Бэнци качает головой.

– Через час тренировка по футболу. Я бы пропустил, но… всех подведу. Ничего. Когда я голодный, то еще злее, а я и так злой.

– Злой? На Рони, что ли?

– Да нет. Так. На эту гребаную жизнь. А ты зла на Рони?

– Не знаю. Ладно, давай иди, а то опоздаешь.

– А у тебя точно кто-то дома?

– Ага.

(Соврала и даже не поморщилась. Я понятия не имею, есть ли кто-нибудь дома.)

– Ну давай.

Бэнци опять порывается меня обнять, но я уже бегу к дому не оглядываясь, уже поднимаюсь по лестнице на наш четвертый этаж.

Мое вранье оказалось правдой. Дома мама, веселая и нарядная. В моем любимом синем платье с белыми разводами. Она и не заметила, что я пришла раньше, она ведь не знает школьного расписания. Хотя в последние месяцы ей лучше, какие-то вещи не изменились, да и я отвыкла: два года справлялась без нее, а теперь мне четырнадцать, и зачем маме знать мое расписание? Конечно, так рано я никогда не прихожу. Но у мамы особые отношения со временем. Мне это нравится, я бы тоже так хотела, но уже не могу. Пусть хоть у мамы будет такая возможность. К тому же это то, что делает маму мамой, даже сейчас, когда сошли на нет признаки депрессии. Рассеянность – тоже один из признаков мамы: мое настроение мама не замечает, тем более что я ничего не говорю. И тяжело дышу после пробежки по лестнице. Очень кстати: если что, можно все свалить на пробежку.

– Мишка, а тебе не интересно, почему я нарядная и на каблуках? Смотри! – Мама демонстрирует свои стройные ноги в прозрачных колготках.

Я не успеваю ответить, потому что на меня с диким лаем набрасывается Карамазов, чуть не сбив с ног. Как будто я отсутствовала сутки. Все он чувствует, мой пес… Я ложусь на ковер, чтобы Карамазову было удобней меня облизывать, а мама напевает:

– Мишка, моя Мишка, Мишка-шалунишка…