Читаем Врата ночи полностью

В кабинет начали заглядывать, а потом и заходить Сотрудники отдела убийств. Начиналась оперативка. Нa ней подробнейшим образом обсуждались события ночи. Подавляющее большинство сыщиков, задействованных в операции, склонялось к мысли, что на квартире и в офисе свидетеля Мещерского с этого момента необходимо присутствие круглосуточно дежурящей опергруппы.

Совещание закончилось. Все ждали, что скажет Колосов. Он молчал, что-то обдумывая. И тут позвонили из прокуратуры. Казалось, именно этот звонок и поставил некое двоеточие в колебаниях начальника отдела убийств. Колосов без всяких возражений кротко выслушал прокурорские ЦУ.

— Хорошо, я согласен, — ответил он. — Завтра мы его к вам привезем к десяти часам.

— За кем посылают, Никита Михайлович? — едва он повесил трубку, вопросы посыпались градом со всех сторон. — За кем из них?

— За Риверсом. Только поедете за ним не завтра — сегодня. Одна группа к нему на квартиру на Солянку, другая в Тетеринский на киностудию, — по тону Колосова было не очень ясно, по душе ли ему выбор прокуратуры. — Привезете его сюда ко мне... Ну, пожалуй, к двум часам. Успеем...

Последнее слово стало загадкой. Сыщики переглянулись: кто успеет до двух? Они — конечно! Сто раз обернутся. Сам шеф «убойного»? Что он задумал?

— Ну, а завтра Риверс и следователя прокуратуры навестит, — продолжил Никита. — Там же тоже должны выслушать его объяснения — что он делал в квартире Мелеску. Когда ее посещал, с какой целью?

— Так он нам и прокурорским признается, что убил! — отрывисто и хмуро буркнул оперуполномоченный Ландышев. — А я ж говорил вам, Никита Михалыч. А вы сами тогда настояли, чтобы его из предвариловки выпустили. Вот и выпустили на свою голову. Ему слова-то — тьфу, об стенку горох. Вот если бы мы v у него сегодня «пушку» на хате нашли! Или на худой конец наручники.

Оперуполномоченному Ландышеву двадцати четырех лет от роду можно было, конечно, ответить тоном «большого важного начальника» — вот ты и займись этим, умник. Но Колосов вполне дипломатично промолчал. Он решил: в такой аховой ситуации молчание — золото. А для поисков улик «на хате» фигуранта Риверса ему потребен был некто поопытней и пошустрей Иннокентия Ландышева.

А вот кто уж точно не знал, что делать дальше, так это Катя. Плакать, радоваться, благодарить бога, лупить как Сидоровых коз и одного, и второго? Но один — Мещерский — не мог ни о чем другом говорить, кроме как о событиях последних пяти часов и о том, что «Вадька вел себя просто геройски». А второй...

Когда она увидела Кравченко в приемном покое Склифосовского (Мещерский позвонил ей прямо оттуда, разбудив и буквально ошарашив новостями), она, как витязь из сказки, оказалась на странном распутье — что предпринять? Броситься ему на шею с криком «ты жив, любовь моя, какое счастье!» или размахнуться сильно-сильно и влепить ему сковородкой по башке. Однако... Сковородки она с собой в «Склиф» не захватила. А голова у «драгоценного В. А.» и так была разбита. «Сотряс», как определил на своем жаргоне сотрясение мозга дежурный врач в приемном покое. Еще сломаны два ребра и нога. Так что...

И Катя поступила, как самая обычная женщина. Тихо-тихо заплакала. Заревела от нахлынувших чувств, пережитого страха, тревоги и любви. Вытирала слезы платком, заботливо всученным ей Сережкой Мещерским. И не нужно было страшиться того, что тушь потечет с ресниц. В жуткой спешке, когда она ни свет ни заря собиралась в «Склиф», Катя просто позабыла накраситься.

Госпитализировать Кравченко, слава богу, не стали. Туго забинтовали грудь, ногу заковали в гипс. От «сотряса» прописали полный покой и строгий постельный режим. И Катя забрала своего героя, свое сокровище домой.

Она провела дома полдня, только к вечеру на два часа съездила на работу — узнать последние новости и объяснить начальству ситуацию. Назад летела сломя голову. Кравченко почти никогда не болел. И было так странно и тревожно видеть его в гипсе и с холодным компрессом на голове. Кате он напоминал Геракла, смертельно уставшего от своих бесконечных, докучных двенадцати подвигов. Сердце сжималось в груди, и в носу щипало. Она чувствовала себя какой-то потерянной, хотелось все время быть с ним рядом, держать его за руку, гладить по этой его сумасшедшей, авантюрной, «сотрясной» сорвиголове.

Но эта душещипательная идиллия продолжалась недолго. Наутро больной несколько воспрянул духом и начал сначала тихо, томно, потом все громче и громче скрипеть, выражая протест и недовольство: почему телевизор — нельзя? И приемник?! А сегодня футбол транслируют... А почему жена всю ночь не ложилась? Сидела, клубком свернувшись в кресле, — дежурила, дремала? Да что он, инвалид, что ли? И не хочу я вашу овсянку на завтрак! Мало ли что полезно, сплошное железо, кости быстрее срастутся... И пива что, тоже нельзя?!