Читаем Вранье полностью

Свои дни рождения Борцов всегда справлял на даче. Обычно в апреле было еще холодно, но в доме имелась старая печь, которая почти не грела, но нужную атмосферу создавала. За годы студенчества одноклассники как-то сами собой рассосались, и остался один только Шура. Себя он мысленно не причислял ни к одноклассникам, ни к какой другой категории. Они были больше чем друзья, так как даже друзьям нельзя прощать всего того, что прощал Шура. Но это с лихвой компенсировалось особым драйвом, который возникал мгновенно, стоило только поднять трубку и набрать борцовский номер. Иногда Шуру посещали сомнения, что вдруг эта привязанность не взаимная, но он каждый раз убеждался, что Борцов точно так же не может без него, как и он без Борцова.

Вадик Борцов учился в Менделеевском. С одной стороны, он любил поиронизировать над своим выбором, с другой – считал себя великим химиком. Правда, почти все его однокурсники тоже были великими химиками, и вот это уже Шуру немного раздражало. Особенно бесил новый так называемый приятель Вадика, Петя Веснин, молчаливый очкарик с рассеянным взглядом, из тех, что не умеют быть, но умеют казаться. Шуру он обычно не замечал, а вот Марину заметил сразу. Они вдвоем уселись в углу и там молчали, а Шура сидел в другом углу и злился. Особенно поражала Марина. Он бы скорее понял, если бы она начала кокетничать с Борцовым, но с этим! Но она молчала, и оттого становилось еще муторнее. В доме было холодно, и все грелись горячительными напитками. Из разных мест то и дело доносился хохот, иногда кто-то взвизгивал, и только эти двое молчали, изредка кивая головой. Картина эта настолько раздражала своей противоестественностью, что Шура не выдержал и ушел наверх. Он лег, не раздеваясь, в маленькой комнате, в которой ночевал всегда, с самого детства.

С Мариной они встречались уже два месяца, но встречи эти были странными. Если Шура пропадал, она звонила сама. Бродили по улицам, грелись в темных подъездах. Однако любые попытки сближения Марина отвергала. Как ни странно, сейчас это не казалось игрой. После каждой попытки он чувствовал ее напряжение и мгновенное отчуждение. И потом пропадала она, и он звонил, и все повторялось.

Сегодня он впервые выводил Марину в свет, даже Борцов ее ни разу не видел. Он немного волновался, хотя не сомневался, что Марина понравится. При этом ему самому нравилось не все. При каждой встрече он пытался понять, что между ними общего, и каждый раз убеждался, что общего нет ничего. Но в этой ее чужеродности была какая-то притягательность, которую никак не получалось схватить или объяснить словами. Были моменты, когда это пугало и даже бесило. И тогда он пропадал и постепенно успокаивался, втайне надеясь, что с этим делом покончено. И еще свербило другое: ее неприятие близости. Причин могло быть множество. Если у Марины не было отношений с мужчинами, то страх ее вполне понятен. Однако именно страха он не чувствовал. Вполне возможно, он был неприятен ей физически. Но тогда зачем общаться? Можно было искать объяснения до бесконечности, но беда в том, что ни одно из них не подходило. Шура чувствовал какое-то механическое препятствие, или, можно сказать, фактическое, и этот факт известен только Марине. Как ни странно, все это не раззадоривало, а, наоборот, охлаждало, и он подспудно ждал момента, когда их отношения сойдут на нет естественным образом.

Дверь открылась без стука. Он увидел темный силуэт в проеме, долго вглядывался, но никак не мог понять, кто это. Силуэт качнулся, резко хлопнула дверь.

Он проснулся от страха, что все проспал. Рядом с ним лежала абсолютно другая женщина, которую он узнал мгновение назад. Но какое это было мгновение! До него ничего, оказывается, не было, так вялое шевеление в пространстве, которое Шура по наивности принимал за жизнь.