Читаем Врачебные связи полностью

– Ну, заходи тогда, – тяжело вздохнул Сапожников, поняв, что легко не отделается.

Мужчины прошли в гостиную, захламленную комнату закоренелого холостяка. В ней присутствовало лишь «самое необходимое»: большая плазма, стереосистема и старенький диван. Если и ступала тут женская нога, то нечасто и ненадолго.

– Так как все было? – спросил Олег, присаживаясь.

– Ну, этот мужик, потерпевший…

– Его зовут Тимур Кутаев.

– Так вот, этот Кутаев оставил машину на стоянке утром. Вернулся к вечеру, открыл машину, только собирался в нее сесть, как на него напали.

– Можешь описать хулиганов?

– Да не выглядели они как хулиганы!

– А как они выглядели?

– Как… – замялся Сапожников, подбирая слова. – Как спецназовцы в костюмах.

– То есть?

– Ну, здоровые такие, бритоголовые, а пиджаки дорогие, как у охранников в крутых банках.

– Значит, как у охранников… Сколько их было?

– Двое, но ты Тимура-то этого видал? Он же щуплый такой, что твой куренок! Они бы его насмерть уходили, поэтому я и вмешался.

– И что потом?

– А что – потом? Я выскочил, выстрелил в воздух из газового пистолета и крикнул, что вызвал полицию. Они сели в машину и дали по газам.

– Что за машина – номер запомнил?

– Да нет, какой номер! Я к парню-то подбежал, гляжу – не шевелится и вроде бы даже не дышит. Вызвал «Скорую»…

– А полицию?

– Не, зачем мне тут полиция? Хозяин стоянки не одобрил бы, поэтому я решил – пусть медики вызывают.

– Что случилось с бумажником?

– Э-э, нет, друг, ты мне лишнего не пришивай: бумажник я не брал, это они его взяли!

– Те парни? Ты хочешь сказать, что они ограбили Кутаева?

– Не знаю, ограбили или что, но один из них обыскал терпилу, и я видел из своей будки, что он что-то вытащил у него из кармана.

– А телефон?

– Когда врач «Скорой» осмотрел его, он намекнул, что твой Кутаев, скорее всего, не жилец, а телефончик лежал прямо там, на сиденье, и я подумал…

– Что покойнику он ни к чему, – закончил за Сапожникова Олег. – Как насчет камер наружного наблюдения?

– Они охватывают не весь периметр стоянки, – покачал головой мужчина. – Я потом просмотрел записи – ничего.

– Ясненько.

– У меня не будет неприятностей? Ну, я же отдал телефон…

– Веди себя хорошо, и я никому не расскажу, – пообещал Олег. – Впредь не бери чужого, а то кто-нибудь другой может оказаться не таким добрым человеком, как я!

* * *

Генрих оказался отличным кавалером. У меня никогда не было «романа с иностранцем». Говорят, каждая уважающая себя женщина должна иметь в своем архиве подобное знакомство, однако все мои мужчины были исключительно отечественного производства. Правда, Генрих с самого начала сообщил мне, что учился в России, его русский язык мало отличался от того, на котором я и мои сверстники общаются между собой, и лишь акцент, усиливавшийся в минуты сильных эмоций, выдавал в нем иноземца. Но этим его «обрусение» не исчерпывалось. Долгое время живя в России и бывая в Германии лишь наездами, Генрих перенял многие привычки моих соотечественников, но до сих пор не сумел избавиться от ужаса перед двумя вещами – грязью на улицах и поголовным хамством.

– Знаете, – смеясь, говорил он, когда мы сидели в ресторане после спектакля, – мне иногда кажется, что лучше бы я хуже владел русским, ведь тогда я не понимал бы многих обидных вещей и, как это… сберег себе кучу нервов, так?

Я находилась в состоянии эйфории и, как ни пыталась бороться с этим ощущением, ничего не выходило. Меня пригласил на свидание симпатичный, интеллигентный мужчина – на настоящее свидание, а не просто дружеские посиделки за бокалом вина. Программа была насыщенной – сначала балет, потом ресторан и приятная беседа. Генрих вел себя безупречно и не скрывал, что я ему нравлюсь, хотя рук не распускал и не говорил комплиментов, за исключением одного – моему платью, когда я сняла плащ в фойе. И он по-прежнему называл меня на «вы», и это мне нравилось, придавая нашим отношениям некий оттенок буржуазной старомодности, к которой я неравнодушна в силу возраста и воспитания.

– А как там ваш молодой друг – тот, который в тюрьме? – неожиданно поинтересовался Генрих, когда подали десерт.

Только я собиралась рассказать ему, что успела выяснить о деле Толика, как затрезвонил телефон. У меня было искушение проигнорировать его, но звонок мог оказаться важным. Высветился Дашкин номер, и я удивилась, ведь мы недавно общались.

– Мам, ты не поверишь, что на этой записи!

– Погоди, ты о чем?

Мое состояние после спектакля и еды было до того расслабленным, что мозг отказывался логически мыслить, а память превратилась в бабушкино решето.

– Ну, та запись, которую мне обещали достать у следователя, помнишь? – нетерпеливо пояснила дочь. – Ты дома? Я еду!

– Даша, нет… Понимаешь, я не дома.

– А где?

– В… ресторане.

На другом конце трубки повисло молчание.

– В каком?

Зачем Дашке знать, где я ужинаю? Тем не менее пришлось ответить – в конце концов, почему я должна это скрывать, ведь мне давно уже не пятнадцать, а Дарья мне не мать, а дочь!

Она повесила трубку.

– Неприятности? – участливо спросил Генрих.

– Нет, это моя младшая… Дочка звонила.

– Значит, это у нее неприятности?