И Платону Михайловичу чудится, что не рассказ о своем брате он слышал, а сам видел его казнь — поднятую в руке шапку и худое, бледное с синевой лицо…

В вагоне совсем темно. Свеча догорела и погасла.

«С тех пор прошло тринадцать лет, — думает Платон Михайлович, — и снова на Великой сибирской магистрали подавлена забастовка рабочих, но теперь ее подавили не царские ренненкампфы и меллер-закамельские, нет, ее подавили эсеры, кричащие, что они друзья народа… Эсеровская директория!.. Сейчас их дело довершают интервенты и казаки Колчака…»

Великая магистраль! Она представлялась Платону Михайловичу важнейшей артерией, по которой, как чистая кровь из сердца, во все концы гигантской сибирской страны разносились животворные идеи революции. К ней теснились заводы и фабрики, она была средоточием всех революционных сил Сибири.

«Недаром так цепляются за нее интервенты: американцы, японцы, англичане и французы… — думал Платон Михайлович. — Она главный нерв сибирской страны… Они хотят остановить приток чистой крови в огромное тело Сибири и задушить Сибирь, чтобы потом овладеть ею…»

Поезд замедлял ход. За окном замелькали огоньки какого-то поселка.

«Захватив Великую сибирскую магистраль, они хотят разъединить крестьян и рабочих, — думал Платон Михайлович, — хотят разъединить народ и обезглавить революционное движение в деревне… Просчитаются! Теперь сибирская деревня уже не та, чем была прежде, чем была даже тринадцать лет назад. В нее по великой магистрали влились десятки тысяч безземельных крестьян-переселенцев. Батраки, они на собственном горбу испытали гнет помещика и кулака. Их не обманешь и их много… Они везде: в селах, на шахтах, в рудниках, на железной дороге… Некоторые из них стали рабочими, но они сохранили кровную связь с родичами, в поисках свободных земель ушедшими в сибирскую лесостепь. Не случайно восстание переселенцев под Минусинском грянуло одновременно с забастовкой железнодорожников…»

Паровоз дал продолжительный гудок, и поезд замедлил ход. За окном ближе замелькали огоньки поселка. Платон Михайлович приподнялся и протер рукой запотевшее стекло. Тусклый фонарь осветил неширокий перрон и угол маленького вокзала. На соседнем пути стоял под парами казачий бронепоезд. Потянулись бронеплощадки с поднятыми к небу стволами орудий и заслонили собой вокзал. Платон Михайлович не успел прочесть название станции.

Он опять откинулся на жесткую стенку вагонной полки и закрыл глаза. Ему казалось, что он задремал было, но его снова заставили открыть глаза и приподняться вдруг раздавшиеся за окном выстрелы. Он встал и прильнул лбом к холодному стеклу.

За окном дымил бронепоезд. В просвет между паровозом и первым броневым вагоном была видна только узенькая полоска пустого перрона.

Потом в тамбуре хлопнула дверь и послышались торопливые шаги. Кто-то в шубе с поднятым воротником заглянул в купе.

— Все занято?

— Кажется, в соседнем купе есть свободная полка, — сказал Платон Михайлович. — А какая это станция?

— Зима.

— Что за стрельба там?

— Ловят кого-то… Теперь без стрельбы ни одной ночи не обходится… Привыкли… — Пассажир с поднятым воротником повернулся и вышел в соседнее купе. Уже за перегородкой Платон Михайлович услышал его бормотание: — И когда же это все кончится, господи ты боже мой…

Паровоз загудел и потащил вагоны дальше в слепую мглу зимней ночи.

Платон Михайлович вернулся к своей полке и лег. Но сон не шел.

«Они террором хотят запугать народ? Удастся ли? — думал Новоселов. — Они во всех газетах кричат, что разгромили большевиков и обезглавили подпольные организации… В Томске они убили председателя подпольного комитета Суховерова и кричат, что разгромили всю организацию… Прошел месяц, и вот я еду в Томск на всесибирскую подпольную конференцию большевиков… Нет, им теперь никогда не удастся обезглавить движение народа…»

И вдруг Платон Михайлович вспомнил могучую русскую ель, которую как-то привелось ему увидеть. Эта ель поразила тогда его своей жизнеутверждающей силой. Артиллерийский снаряд напрочь отколол вершину ее, но ель не засохла, она продолжала жить.

Как на чудо, смотрел тогда Платон Михайлович на дерево, залечившее свою страшную рану. Ель не только жила, нет, ее могучий ствол вместо срезанной вершины воздвиг десятки новых вершин. Их подняли на своих плечах ставшие как бы корнями верхние ветки у слома. В ветвях проснулись никому не приметные раньше, но незримо существующие и дремлющие ростки новых вершин. И вот от ветвей у самого слома ствола, вокруг янтарного купола смолы, закрывшей тяжелую рану, поднялись и потянулись к солнцу молодые вершины.

Платон Михайлович вспоминал старую ель, поднявшую вместо сколотой вершины десяток новых вершин, и думал о народе.

«Нет, ни белым, ни интервентам не удастся обезглавить движение проснувшегося народа… Корни движения ушли в самую основу народной жизни, большевизм становится душой и сущностью народа…»

Пассажиры спали. Никто не мешал думать Платону Михайловичу, и мысли его под размеренное постукивание колес свободно бежали в будущее.

3