После завтрака отец выкуривал папиросу или сигару; для него всегда были готовы на выбор сигары в деревянном ящичке с золотыми ярлыками «Havanna» и его папиросы в фарфоровом стаканчике. Под конец обеда я не спускала глаз с отца, и когда он, улыбаясь, кивал мне, я бросалась подать ему пепельницу и первая старалась зажечь для него вонючую серную спичку. Он выходил из-за стола, пока мы все еще сидели, и, обходя стол, шутил с нами. Неожиданно дернет сестру за косу: «Дома хозяйка?» или незаметно привязывал ее косу к спинке стула. Нас, маленьких, он целовал, приподняв к себе наши головы за подбородок, и часто говорил мне, целуя мои глаза, шутливо-строгим голосом: «Опять не отмыла глазки, какие черные». Мне было очень приятно, что мне одной он говорил это.

Какие были лицом мои родители? Я бы затруднилась описать их внешность такой, как я ее воспринимала тогда. Моя мать считалась красавицей. Многие жалели, что дочери лицом не в нее вышли. Отец соглашался: «Да, девочкам далеко до мамочки». Но мы, младшие дети, не находили нашу мать красивой. На портретах видно, что головка ее красиво была посажена на пышных плечах с ямочками, видны прелестный овал лица, темные глаза с длинными ресницами под крылатой линией соболиных бровей, тонкая талия, маленькие руки и ноги. (Они настолько были малы, что для них не было готовой обуви. Но мать моя не только не гордилась этим, но как будто немного стыдилась, очевидно, считая это дефектом.)

Что тут красивого? Наш идеал красоты был совсем иной. Вот государыня Мария Александровна была безусловно красавицей. На картинке в журнале «Всемирной иллюстрации» она стояла в длинной мантии и в короне на ступеньках дворца, верно, в коронацию. Настоящая царица. Настоящая красавица! И мы видели ее несколько раз живой совсем близко на прогулках в Петровском парке. Она ехала в открытой коляске, откинувшись на подушки, и с улыбкой, слегка склоняя голову вправо и влево, отвечала на поклоны встречных.

Вот и тетя Юля^{10} тоже считалась красавицей. С этим мы соглашались. Особенно в бальном платье декольте — она была точь-в-точь красавицей с олеографии, что висела в рамке у нашего повара. То же круглое белое лицо, розовые щеки с ямочками, синие глаза, полуприкрытые черными ресницами. И тетя Юля так же улыбалась, приоткрыв красные губы, из-за которых сверкали белые-белые зубы.

Да, тетя Юля красива даже и у себя дома в темном платье, когда она, разговаривая со своим партнером за карточным столом, вдруг сощурит свои большие глаза и, прошептав ему что-то вполголоса, закинет назад голову и звонко захохочет. Все на нее смотрят, всем делается весело и приятно.

Но еще красивее тети Юли, в тысячу раз красивее (это уж мое личное мнение), была сестра Маргарита, когда она в бальном платье, освещенная с двух сторон свечами в канделябрах, смотрит на себя в большое зеркало. Высокая, тоненькая, в белом муслиновом платье, с венком из искусственных цветов в белокурых волосах, она походила на фею или принцессу из нашей французской книжки волшебных сказок.

А наша мать, маленькая, полная, подвижная, всегда чем-то занятая, озабоченная, всегда серьезная, редко, очень редко улыбавшаяся, никогда почти не смеющаяся, — в чем же ее красота?

Отец был немного выше матери. Очень тонкий, стройный, он казался нам лучше и, конечно, красивее всех людей на свете. Мне, по крайней мере, все было мило в нем: его пушистая борода, длинные усы, которые он поглаживал своей маленькой белой рукой, когда задумывался. Его ласковые карие глаза, его густые каштановые волосы, гладко прилизанные, и запах его духов, смешанный с запахом сигары и ванили. А в седле на своей англицкой кобыле! «Картина», — говорил Троша. Или в шарабане^{11}, когда он правил парой в желтых перчатках, или в бобровой шинели, накинутой на плечи. Он был всегда красив — и во фраке, и в халате, и всегда, всегда был лучше всех!

Детская

Наша будничная жизнь до восьми лет была очень однообразна. Она протекала в двух детских наверху. Вниз мы спускались только по зову матери, когда приезжали дедушка, бабушка, крестная или какие-нибудь другие родственники, которые хотели нас видеть. Нас приглаживала наша бонна, прихорашивала, и мы в волнении спускались в гостиную, целовали руку бабушки или тетушки, получали подарок: коробку конфект в личное пользование, или, это было гораздо менее приятно, золотую или серебряную вещицу — стаканчик, ложку, кольцо для салфетки. Эти вещи немедленно запирались в нашу горку. Постояв молча несколько минут около гостей, мы удалялись к себе наверх, где принимались за прерванные игры, ссоры.

День там, наверху, казался мне бесконечно длинным и скучным.