Читаем Воспоминания полностью

Дома мы мало видели отца, впрочем, так же, как и мать. Мы жили совсем обособленно в своей детской наверху, как я уже говорила. Только после того, как нам исполнилось восемь лет, мы спускались вниз, в столовую, к завтраку в двенадцать часов и к обеду в пять. Мы, трое младших со своей гувернанткой, садились на конце длинного стола. Во главе его на маленьком диване помещались отец и мать, по бокам от них старшие сестры — Саша и Маргарита. За ними Таня, Анета, Маша с их гувернанткой, затем старший брат Вася, студент, и гимназист Сережа и еще кто-нибудь из их учителей, оставшийся после урока, которого мать всегда очень любезно приглашала «откушать с нами». Человек восемнадцать сидели за столом. Подавал блюда лакей во фраке, в белых перчатках, за ним следовала горничная в коричневом шерстяном платье, в белом фартуке, очень нарядном, с оборками и прошивками, она обносила соусами и подливками. За завтраком полагалось два блюда — первое: мясное (ростбиф, бифштекс, мясные котлеты с соответствующим гарниром) или рыба (белуга, осетрина, навага); на второе что-нибудь мучное: творожники, блинчики. За обедом три блюда: на первое — суп с пирожками; на второе — жареный гусь, утка, кура (по воскресеньям рябчики или индейка); на третье — гурьева каша, воздушный пирог, пломбир, мороженое. На столе стояли три бутылки с вином — портвейн, мадера и красное — бордо. Детям, даже большим, вина не давали. Белая скатерть, серебро, хрусталь, тарелки — все было простое английское — солидное и красивое. Когда бывали гости — отец часто приводил из магазина иностранцев, бывших у него по делу, — тогда на отдельном столике ставились закуски и много бутылок с водкой: английская горькая в темно-зеленых бутылках с красной печатью, рябиновка в высоких белых бутылках с длинным горлышком, ликеры в глиняных пузатых и в других причудливых бутылках и крошечные рюмочки на серебряном подносе.

Без гостей за столом нам, детям, было гораздо веселее. Но при них и без них мы одинаково должны были сидеть прямо, не класть локти на стол, не смотреть по сторонам и, конечно, не разговаривать. Но отец часто нарушал эти строгие правила. Без него мы не садились за стол, ждали его, стоя каждый у своего прибора. Он обыкновенно опаздывал, влетал в столовую, перепрыгивая через ступеньки лестницы. Всегда был весел, всегда шутил с нами. Он представлялся, что боится матери. У отца был катар кишок, он был на строжайшей диете. Перед едой он выпивал крошечную рюмочку водки, но когда мать смотрела в другую сторону, он, подмигивая нам, наливал себе вторую и торопливо опрокидывал ее себе в рот. И, довольный, смеялся, когда мать не видала этого. А когда, увидев, укоризненно качала головой и говорила «тебе же нельзя», он поднимал свою длинную пушистую бороду, закрывая ею лицо, и говорил якобы смиренно: «Прости, пожалуйста, никогда больше не буду, мамочка». Или он брал с тарелки сестры, сидящей рядом с ним, жирный кусочек чего-нибудь запрещенного ему и, прикрывши рот салфеткой, жевал якобы потихоньку от матери. Мы, маленькие, не понимали шутки, воображали, что он действительно делает это потихоньку, с трепетом следили за ним. Я обыкновенно не спускала с него глаз. Так отец постоянно нарушал дисциплину, введенную матерью. И нас поражало, что это сходило ему с рук. В душе я все же была уверена, что он боится матери, как боялись ее мы и все в нашем доме.

Нам всем отец дал прозвища: сестру с длинными косами он называл «Косанчик», меня за толстые губы — «Губанчик». Когда гувернантка шипела на меня: «taisez vous» [9], он, случалось, через весь стол спрашивал: «Что ты сказала, Губанчик, ну-ка повтори». Я очень была счастлива, когда он обращался ко мне.

При нем мать никогда не бранила нас, и в присутствии отца мы не так боялись ее. Да она и была другая при нем: она стушевывалась перед ним, как бы уступала ему первое место. Она никогда не спорила с ним, а если возражала, то всегда очень мягко. Я не помню, чтобы между ними были столкновения.

Иногда, не предупредив мать, отец приводил к завтраку гостя. Иностранца. Она этого очень не любила. «Отчего ты раньше не послал мне сказать? Теперь ничего не успеешь сделать». — «Велика важность, поставь винца побольше, кофе подайте черный, вот и вся недолга». — «Но скатерть не очень чистая». — «Не беда, немцу (или французу) интересно посмотреть, как мы живем у себя без парада». Гостя иностранного он сажал рядом со старшей сестрой, которая переводила. Ни отец, ни мать не знали иностранных языков. Мать понимала и французский и немецкий, когда гувернантки с ней говорили на этих языках, но отвечала им всегда по-русски.

На парадных обедах мы никогда не присутствовали и поэтому мечтали о них, когда видели в буфетной приготовления, как о каких-то сказочных пиршествах. А когда подростками стали принимать участие в них по большим праздникам — на Рождество, Пасху, мы были очень разочарованы. Они ничем почти не отличались от наших воскресных обедов. Только сервиз был наряднее, салфетки были сложены в виде веера, было больше блюд и сидели за столом бесконечно долго.