Читаем Воронья стража полностью

Теперь же, если судить по слухам, наш пострел везде поспел. Он при новой королеве и Норфолк и Лестер в одном лице. Впрочем, все это только домыслы. При всей своей очевидности, в данной грамоте нет никаких доказательств, что речь идет именно о “нашем” Уолтере Рейли. Хотя, вот ведь незадача, доказательство есть! Правда, такое же косвенное, как это послание, но все же воистину показательное. Портрет, уж не знаю чьей кисти, подаренный нынче днем могущественному лорду-протектору смиренным братом Адриеном. Наш преподобный друг недаром просил Уолтера повесить сей шедевр рядом с зеркалом. Ни яд, ни образ врага здесь ни при чем. Конечно же, речь идет о портретном сходстве Рейли и Филиппа Испанского. А оно, несомненно, есть: тот же высокий лоб, те же темные горящие глаза, тот же прямой аристократический нос… Пожалуй, будь у нашего приятеля тяжелая габсбургская челюсть – и вовсе ничего не пришлось бы доказывать. Но сходство есть. Несомненно, есть! В конце концов, нижнюю часть лица Рейли мог унаследовать от Марии Тюдор. Если приглядеться, и у него, и у Елизаветы подбородки очень даже похожи…

Я невольно поймал себя на мысли, что полагаю королевское происхождение Рейли уже вполне доказанным фактом. Конечно, что и говорить, все сходится. И то, что посвященные во множество закулисных тайн иезуиты так резво отреагировали на возвышение вчерашнего корсара, – само по себе недвусмысленный знак. И все же это лишь гипотеза, хотя и весьма правдоподобная. Я начал вновь изучать пергамент. Подчисток не видно. Фактура материала как минимум на первый взгляд соответствует описанному времени. Год примерно пятьдесят шестой – пятьдесят седьмой. Дата под сообщением говорит о том же. Печать безукоризненна. Почерк – стройная писарская каллиграфия с довольно условной грамматикой.

Я приблизил свиток к глазам, пытаясь разглядеть, нет ли на его поверхности следов от выведенных букв. Все чисто! Но… Я прикоснулся к витиеватой заглавной букве, не смея верить глазам…

– Ну, что скажете, ваше высочество? – отвлекаясь от беседы с Олуэн, довольно улыбнулся тауэрский Санта-Клаус. – Каково?!

– Слов нет, – развел руками я. – Это письмо – настоящая мина, подкоп под английский трон. Только одно смущает.

– Что же? – внимательно глядя на меня, осведомился граф Эгмот.

– Взгляните сами! – Я протянул ему пергамент. – На букве “а” в “Anno domini” и еще в паре мест к чернилам прилипли песчинки. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Олуэн! – на глазах становясь серьезным и опускаясь на табурет, вздохнул дядюшка Филадельф. – Иди, моя деточка, к себе спать. А мы тут с принцем еще поболтаем о том о сем. Утром Горацио отведет его высочество назад. Надеюсь, сир, вы не откажетесь послушать старческую болтовню выжившего из ума буквоеда?

Прелестная валлийка бросила негодующий взгляд на почтенного старца, любопытствуя, о чем же пойдет речь. Но тот лишь сурово покачал головой, указывая девушке на дверь.

– Присаживайтесь, ваше высочество. – Дядюшка Филадельф похлопал ладонью по пустому табурету. – А то, знаете ли, нехорошо получается. Я сижу, а принц стоит! Но что поделаешь? Старческая немочь… – Он развел руками, точно прося извинения за вопиющее нарушение этикета, но, впрочем, скорее насмешливо, чем действительно раскаиваясь в непочтительности. На лестнице за дверью раздался возмущенный стук каблучков Олуэн. Граф Эгмот со вздохом покачал головой и, придвинувшись ближе к стоявшему на столешнице фонарю, начал скрупулезно счищать песчинки ногтем указательного пальца. – Вы пришли немного раньше, чем я рассчитывал, – не глядя на меня, бросил высокоученый муж, продолжая свое занятие. – Чернила не успели до конца просохнуть, вот песок и налип.

Я усмехнулся столь неожиданному оправданию. Приди мы чуть позже, и для того, чтобы установить подлинность документа, пришлось бы устраивать экспертизу графологическую, текстологическую и еще бог знает какую, чтобы доказать, что предо мной фальшивка. Да и кому здесь что докажешь! Все видят лишь то, что хотят видеть. Конечно, песчинка – это улика. Непросохшие чернила посыпают песком, используя его в качестве промокательной бумаги. Когда текст высыхает, песок аккуратно, мягкой щеточкой удаляют с пергамента. Если его просто стряхнуть наспех, то велик шанс, что хотя бы две-три песчинки пристанут к чернилам, вот как сейчас. Для писаря является хорошим тоном не оставлять подобных следов. Но, попятное дело, этого правила держались отнюдь не все. Да, строго говоря, и большой нужды в этом не было. Стоило несколько раз свернуть и развернуть пергамент, и все, что к нему прилипло, отваливалось само собой. Иначе случиться и не могло, следов писарской небрежности, даже если таковая действительно имелась, уже попросту не обнаружилось.

– Весьма забавный документ, – усмехнулся я. – Одна беда – это подделка.

– Конечно, – не отрываясь от своего занятия, кивнул граф Эгмот, затем, встряхнув лист, вновь оглядел его с нескрываемой гордостью. – А теперь совсем настоящий!

– Ложь всегда остается ложью, – принимая на себя амплуа досужего моралиста, с пафосом промолвил я.