– Я буду командовать средним полком, – вновь пробормотал Эдуард. Он понял далеко не все из того, что услышал, и хотел удостовериться, что лорды своими речами не отобрали у него все то, чего он хотел.

– Я встану рядом с тобой, если позволишь, парень, – промолвил лорд Уэнлок. Принц согласно кивнул, и старик звучно хлопнул его по плечу.

Прозвучавшие слова вывели Сомерсета из задумчивости. Он кивнул и отвесил церемонный поклон королеве и ее сыну.

– Значит, все решено. Милорд Куртене, граф Девон, возьмет на себя командование левым крылом. Я буду на правом фланге, а принц Эдуард и Уэнлок возглавят центр… Что ж, я прикажу людям спать, пока это возможно. А когда завтрашний день закончится, буду в вашем распоряжении. Тогда будет ясно, продолжать ли нам путь в Уэльс или возвращаться в Лондон, чтобы выставить тело Йорка на общее обозрение.

– Буду молиться об этом, – проговорила Маргарет. – А теперь отдохните и вы, Эдмунд. Я буду просить Бога о завтрашней победе. Если Эдуард падет, мы сможем начать новую жизнь. С такими людьми, как вы, милорды, мы сумеем начать все сначала.

22

Эдуард Йорк уже заметил на востоке золотую полоску и облегченно вздохнул: повторения Барнета не будет. Он успел понять, какую роль сыграла удача в его тогдашней победе. Углубляться в размышления по этому поводу король не стал, поскольку ни во что глубоко не вникал, однако все-таки задержался мыслями на этом предмете. Пускай победу над Уориком и Монтегю ему подарила удача, но все остальное он добудет собственной силой, выдержкой – и жестокостью, превзойдя в ней своих противников.

Его усталое войско поднялось с первым светом и выкатило вперед дюжину привезенных с собой артиллерийских лафетов. Отряды молодых людей, тащивших их по дорогам, падали от изнеможения, спотыкались, едва находя силы стоять. Некоторые из них отстали в пути с переломами ног, попавших под колесо, или рук, невовремя застрявших между спицами. Однако остальные готовы были сыграть свою роль.

Туман понемногу тончал и рассеивался, и Эдуард без особой радости увидел войско Ланкастеров, выстроенное широкой полосой, на шесть-восемь ярдов выше его людей… Они как будто реяли над полосой тумана. Войско Маргарет заняло небольшую возвышенность, но этот факт тем не менее означал, что его солдатам придется атаковать, поднимаясь по склону. А люди его устали, совершив этот огромный переход ради того, чтобы не дать Маргарет уйти в Уэльс.

Эдуард недовольно ворчал, однако сделать он мог немногое – во всяком случае, до того, как солнце прогонит туман и он сумеет увидеть окружающую местность. Братец Джордж сидел на коне через несколько человек от него и рассматривал ряды армии Ланкастеров едва ли не с трепетом, словно какое-то религиозное видение.

Увидев приоткрытый рот Кларенса, король невольно поджал губы. Рать Ланкастеров действительно производила впечатление с этими развевающимися над головами огромными знаменами, синими и желтыми стягами Сомерсета, красными и желтыми Девона, черными и белыми перьями принца Уэльского. Эдуард не сразу разглядел три черных головы на знаменах Уэнлока и вынужден был указать на них своему герольду и спросить у него о них. Старика Уэнлока он помнил по репутации и был удивлен уже тем, что тот еще жив. Эдуард подумал, что Маргарет, должно быть, потеряла настолько много сторонников, что вынуждена теперь полагаться на мальчишек и старцев.

Брат короля Ричард проскакал вдоль шеренги – из-под копыт его коня разлетались комья земли и грязь.

– Ты заметил Сомерсета на нашем левом фланге? – окликнул он Эдуарда. – Говорят, он не простил нам своего отца и брата.

– А должен был? – возразил монарх. – Я тоже не всех простил, хотя терял и лучших людей, чем старый Сомерсет и его парень.

– Да, братец, подозреваю, что и я не забыл об этом. Но я слышал, что у него до сих пор дым валит из ушей. И если ты позволишь мне взять на себя левое крыло, я бы начал с того, что хорошенько раздразнил бы его стрелами и ядрами. Давай посмотрим, не удастся ли мне расшевелить его и заставить спуститься с этого пригорка.

Эдуард кивнул в знак согласия. Он доверял своему брату – как и лорду Гастингсу, кстати. Уж он-то знал, как много в битве зависит от такого доверия. Нет таких великих полководцев, которые в одиночку командуют своими людьми… во всяком случае, таких немного. На поле битвы людей соединяет боевое братство, и король знал, что ему куда уютнее на бранном поле, чем в тихом покое замков Лондона или Виндзора. Сам он был создан для шума битвы, звона оружия. Покой и мир отягощали его не хуже положенного на спину мельничного жернова.