Читаем Волхитка полностью

Тухлая испарина струилась над высыхающим руслом. Белой скатертью – для похоронного пира – выстелилась рыба. На сырых буграх и в мутных яминах бились в предсмертном ознобе лещи, осетры, сазаны, таймени и стерлядь… Затонувший катер валялся в грязи кверху днищем. Мерцали разбитые морды старых металлических лодок, утопленные моторы. На коряге висела кольчуга и продырявленный щит времён Ермака Тимофеича. Торчал обломок сабли, ржавый меч. Браконьерские сети растянулись от берега до берега. Хищно, алчно поблёскивал зубастый перемёт, способный рыбу не столько ловить, сгубить губить. И ещё тут было много-много прочей всевозможной рухляди, бросаемой в воду во все времена мелкопакостным людом, который давным-давно уж позабыл о святости воды, но скоро он об этом вспомнит; скоро будут на планете «водяные» войны разгораться.

25

На высоком, ветрами обдутом мысу топорщилась дряхлая избенка – приют седого бакенщика Николы Зимнего.

Редко, но метко Никола страдал затяжными запоями. Да и причины были уважительные. Без причины и чирей не сядет, а запой уж тем более…

Беловодье рушилось. Так сильно и так скоро сказка эта рушилась – трезвыми глазами тяжело было смотреть на поруху. А теперь, когда отгрохали плотину, Никола вообще не представлял, как будет жить. Помрёт, наверное, как Ледоломка от разрыва сердца померла, понимая свою бесполезность: река теперь забудет ледоставы и ледоломы… Корабли забудут путь к морям и океанам. Седые капитаны, морские волки безутешно плакали, когда пережимали горло Летунь-реке: отрезался выход на большую воду; крылья обрезались, паруса. Гранитный камень плакал, кремень слезу ронял. А что – Никола? Никола – нежный человек, лишь только с виду хмурый. Вот он вчера и газанул на всю катушку – на празднике гидростроителей. Кто от радости, а наш Никола – с горя. Он даже с горя потемнел за эти дни. Снегоподобный волос бакенщика стал пепельный, словно немытый.

Крепко спал Никола, но просыпался рано и легко – такой вот он был человек.

Поутру солнечный свет проник в окошко бакенской хибарки, разбудил хозяина. Зевая и поеживаясь, Никола Зимний вышел на крыльцо и обалдело икнул, глядя на реку и… не видя там реки.

«Вот это врезал я вчерась на празднике!»

Он долго протирал глаза, не в силах сообразить, что же такое с ним случилось? Почему он сегодня реку не видит в упор?.. Потом спустился к берегу и стал руками лапать по «воде» и всё равно не мог найти реки. «С ума сошел, однако. Всё! Тараканы в башке завелись. – Бакенщик двумя руками обхватил победную головушку. – Ой, Никола! Как тебе говорили: закусывай!..»

Бакенщик, обычно умывавшийся под берегом, спустился по привычке и чуть было руки не сунул туда, где ещё вчера была вода, а теперь – тёмно-сизая жижа, в которой подсыхали три-четыре дохлых пескаря. Никола дальше двинулся, надеясь где-нибудь найти мочажину, где осталось хоть ведро чистой воды – с похмелья пить хотелось, спасу нет. Но кругом была пустыня – безобразная, грязная, жуткая. И тишина была – как на большом погосте.

И вдруг Никола Зимний услышал чей-то приглушенный говор.

«Кто это? – Он посмотрел по сторонам. – Ругается кто-то! Может, рыбаки? Или охотники? Или туристы?»

Но каково же было изумление, когда под высоким обрывистым берегом бакенщик увидел водяного, своего хорошего, давнего знакомца. «Дедуля водяной, начальник над водой», так тут говорили про него, этого древнего хозяина воды, имевшего громадную бородищу и тёмно-зелёные длинные усы. Этот «начальник над водой» нередко оборачивался крупною рыбиной или бревном, прикидывался даже ребёнком или лошадью, или утопленником. А вот так, чтобы в своём натуральном виде, так водяной довольно редко появлялся. Теперь вот, когда припекло, он перестал прикидываться. Сидел такой, как есть; раздавленный горем, поникший, с нечесаными длинными волосьями, с грязным лицом. Сидел возле коряги, в сердцах плевался и матюгался как простой мужик.

– Суки! Ироды!.. Как тока держит земля таких выблядков! – Водяной заметил знакомого бакенщика. – Никола, брат! Послушай! Меня на днях рыбнадзор поймал и чуть не задушил за три стерлядки! По судам грозились затаскать! А за это распиз… кого будут судить? Да никого! Награждать их будут! Эх, люди, люди! Празднуют свою кончину!

– Водяник, – попросил Никола, – ты вместо того, чтоб материться, лучше рассказал бы мне, что тут случилось…

– А ты не видишь? Свадьба с похоронным маршем!

– А если поточнее?

После разговора с «начальником над водой» кое-что прояснилось в голове у Николы Зимнего. Конечно, плохо было, что реку перекрыли, но хорошо, что голова на месте, а то уж Никола подумал – кранты, до белой горячки допился.

Поговоривши с Водяником, погоревав и поругав новую житуху, пришедшую на эти берега, Никола Зимний хотел вернуться в свою хибару. Нужно было собирать пожитки; бакенщику здесь больше нечего делать.

«Надо ехать в район, увольняться, – думал Никола Зимний. – А может, и не надо ехать никуда. Может, просто взять да застрелиться? А? Как дальше жить? Не знаю. И деды, и прадеды, и прапрадеды жили тут, кормились, поились рекой. А что теперь?..»