Читаем Волею императрицы полностью

— Нет, уже это не молодость причиною, это была бы глупость моя, проматывать ваше! Да и нечестно! — горячилась Анна, принимаясь плакать. — Мои деньги у отца не тронуты, возьмите моё приданое, заплатите долги…

— С какой стати буду я тратить ваше добро? Вы ещё так молоды, вам ещё долго жить впереди, — с чем же вы тогда останетесь? Я ваше берегу.

— А своё бросаете для меня! Что обо мне другие говорить будут! Что я безумная, что я трачу ваше состояние на свои прихоти! — Анна закончила свою горячую речь слезами и всхлипываньем.

Генерал зашагал по комнате, озадаченный, не зная, чем унять этот припадок женской слезливости. Недаром и боялся он этого объяснения, но и ожидал такого взрыва, — только, правда, он не ожидал, что взрыв этот будет выходить из других соображений и другого источника. Он вызван был деликатностью и честным чувством Анны, не желавшей пользоваться легкомысленно его имуществом; взрыв этот обнаружил её гордость и щекотливость в этом отношении. Это нравилось генералу, это была новая хорошая сторона в жене его; но всё же это кончилось слезами, которых он не любил, и он тем более жалел плачущую Анну, что уважал причину её слёз. Несколько раз пройдя по всему дому, измерив зал своими шагами, генерал направился обычным путём в детскую и вернулся оттуда с ребёнком на руках. Он не придумал ничего нового, — это было всегдашнее его оружие: «Анна! Возьми, пожалуйста, девочку; она потянулась ко мне на руки, а держать её я не умею! Кажется, и она собирается плакать…»

— Ты напрасно разбудил её, — сказала Анна, приостанавливая слёзы.

Муж между тем смотрел на неё пытливым взглядом своих мягких серых глаз, желая угадать, удастся ли на этот раз манёвр его? Кажется, он удаётся… Она уже начала говорить с ним на ты, это был признак миновавшей тучи: вот жена отёрла глаза платком и протянула руки к ребёнку.

— Возьми, возьми её! Славная девчонка какая! — говорил генерал, передавая ребёнка, краснощёкую девочку с густыми бровями отца.

— Славная девочка, — согласилась Анна, — а всё же глупо было скрывать и болеть! — прибавила она, уже примирённая.

— Так решено все; едем в деревню, покончив тут все дела! — заговорил генерал бодро. — Ну, прощай, пока, — прибавил он, целуя Анну в щёку. — Иду за отпуском в канцелярию.

— Я сегодня же буду укладывать вещи, — проговорила Анна, вставая и унося полусонного ребёнка.

Супруги разошлись примирённые на этот раз. Генерал ушёл с облегчённым сердцем, после исповеди. Он отправился взять свои бумаги в канцелярию Военной коллегии. Дорогой он обдумывал и о путешествии в дальнюю деревню, и как примется он поправлять хозяйство. Он думал и о том, нельзя ли будет после продлить свой отпуск ещё на год и более?..

Несколько недель прошло в сборах в далёкий путь, прощались с знакомыми и родными. Путешествия совершались так трудно в те времена и так медленно; они были так небезопасны, что, расставаясь на полгода, люди прощались друг с другом со слезами, будто им не суждено уже было свидеться. Даже Ольга прослезилась, прощаясь с Анной, надевая ей на шею маленький образ как напутственное благословение. Она сообщила Анне при расставании, что ей обещали выхлопотать позволение постричься через год или два ради её болезненного состояния. «Ты поймёшь, какая это радость для меня — не ждать этой церемонии целых десять лет!» — сказала при этом Ольга.

С пожеланием счастливого пути от всех родных и знакомых выехало семейство генерала Глыбина из Петербурга. Путешествие шло скучно и медленно, на своих лошадях, с отдыхами и кормлением. Единственным развлечением в дороге была для Анны их маленькая девочка; она начинала узнавать их и улыбаться. Старого генерала, привыкшего к долгим, скучным походам, не так томило это путешествие и дорога по однообразной лесистой местности между Москвой и Петербургом. В Москве они останавливались на одни сутки, они торопились в деревню, на место, и избегали лишних трат. Чем ближе подъезжали они к вотчине старого генерала, тем нетерпеливее желал он поскорей взглянуть на неё, на место, где он родился и провёл детство. Уже более десяти лет нога его не была в этом имении, которым тётка заведовала как старшая в роде из немногих оставшихся у него родных.