Читаем Волею императрицы полностью

Мрачно и тоскливо раздавались слова эти над ухом Анны. Выйдя из сеней, украшенных деревянной резьбой и изображениями святых, перед которыми в тёмных уголках вспыхивал синеватый огонёк лампадки, Анна очутилась на крыльце, освещённом ярким солнечным блеском. Когда она возвращалась домой и карета, запряжённая прекрасной парой серых сильных лошадей, уносила её от монастыря в шумные улицы города, ей казалось, что она уезжала с похорон, где она оставила навсегда дорогое, близкое ей существо.

Муж Анны, генерал Глыбин, встревожился, когда она вернулась домой заплаканная.

— Где ты была так долго, Анна? — спросил он с испугом. — Не сообщил ли кто-нибудь тебе дурных вестей?..

Вопрос этот уже часто приходилось Анне выслушивать от мужа, так что она начинала удивляться и сердиться этому вопросу.

— Ты, друг мой, всегда спрашиваешь у меня одно и то же! Каких же вестей ты ожидаешь? И от кого ещё? Не довольно ли мне уже одного горя, что я должна… расстаться с сестрою! Я была у неё, в Смольном монастыре.

— Ну успокойся, это горе уляжется, мы привыкнем к нему! Пойдём к нашей маленькой девочке. — И добрейший генерал старался увести негодующую супругу свою к дверям детской, как он всегда делал, чтобы развлечь её.

Пока Анна действительно развлекалась и успокаивалась, глядя на маленькую дочь, в детской, генерал неспокойно расхаживал по большому залу своего дома с полами блестящего паркета, украшенного мозаичными рисунками из чёрного дуба и перламутра. Лоб его был наморщен, губы крепко сжаты, и он, видимо, работал над какою-то мыслию.

— Надобно же будет наконец сказать ей когда-нибудь, — говорил он тихо, — это необходимо, и чем скорей, тем лучше. Сегодня же, кстати, уж она плачет; или на днях всё скажу ей; хуже, если эти вести дойдут к ней от других! — И генерал терял свою храбрость, свойственную ему во всех других случаях, при мысли, что жена может услышать от кого-нибудь тревожившие его вести.