Читаем Волчок полностью

Стемнело. Ветер не ослаб, но выровнялся, отказался от порывов и дул сплошь, похожий на безводную реку шириной в мир. В Главном доме мы обнаружили перемену. Администратор Алена хлопотала на кухне, щебеча и пританцовывая. Крэм, хоть и сидел по-прежнему в кресле, был румян, улыбчив и сделал Варе ручкой крендель. Мы подозрительно посмотрели на помолодевшего профессора и чирикающую Алену, не видя причин для такой разительной перемены. Вскоре, однако, причина явилась сама, постучав в двери. Оказывается, по пути из Франции в Хорватию Эмпатико навестил Роман Сильверман.

Сильверман вошел в комнату, сутулясь и по-черепашьи втянув лысую голову в плечи. Он казался слишком крупным для большой комнаты и, возможно, вообще для любого закрытого пространства. Сильверман передвигался осторожно и мягко, как если бы неловким движением мог снести стену дома, а то и гору Субазио. На его великанском теле была домашняя рубашка в крупную клетку и просторные штаны, державшиеся на широченных подтяжках.

– Здравствуйте, уважаемые! – сказал Сильверман, улыбаясь защитной улыбкой сыщика. – Вы бы, Вадим Маркович, еще на вершине Джомолунгмы домик построили, чтобы не упрощать задачку. К вам бы в гости одни альпинисты да орлы-стервятники вскарабкивались.

Голос у глыбы-Сильвермана был сдавленный, карликовый, точно внутри его томился другой, крохотный человечек.

– А вы, Роман, конечно, предпочли бы палатку на Трафальгарской площади, – ласково хихикнул Крэм.

– Я вообще не пользуюсь в последнее время недвижимостью, вы же знаете.

С появлением Сильвермана в комнате стало так мало места, что почти невозможно было разглядеть его жену, деликатно улыбающуюся в его тени. А может, она и была его улыбающейся тенью. У подножия этих двоих мы видели необыкновенное существо лет пяти с голубовато светящимся лицом Рафаэлева ангелочка. Существо кротко взирало в экран планшета, музицируя по нему маленькими пальцами, отчего планшет время от времени квакал, булькал, позванивал или играл коротенькие песенки. Было очевидно, что и сама комната, и новые люди не могут соперничать с планшетом, а потому не заслуживают внимания светящегося мальчика. Разве что мы научились бы так же привлекательно булькать, квакать и петь коротенькие песенки. Жену Сильвермана зовут Татьяной, и она ему не жена. У мальчика много имен: Кролик, Наследник, Солнечный, Тихоня. Главного имени я не запомнил, им мальчика звали, только когда он спал.

Роман Сильверман боялся покоя, тишины и бездействия. Поэтому он либо беспрерывно разговаривал, либо листал что-то в телефоне, либо собирался в дорогу. Вот уже три месяца подряд Сильверман с семейством колесил по дорогам Европы, переезжая из города в город, из страны в страну. По пути делал сотни, тысячи фотографий и все их отправлял в интернет. Ночевали в мотелях, еду готовили прямо в микроавтобусе.

От Сильвермана исходило ощущение неуюта, хотелось то ли отсесть подальше, то ли ненадолго выйти из дому и подышать горным ветром. Со своей сдавленной улыбкой он говорил:

– Не знаю, Вадим Маркович, как поступить. Надо положить на счет четыре миллиона, а у меня долгу на девятьсот тысяч. У вас нет четырех миллионов до будущей пятницы? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Моя бывшая жена Катька хочет от меня ребенка. У нее своя фирма – фармацевтика, пилюльки, дурь, дерьмо. Говорит, с советских времен осталось полно формул, которые можно продать немцам или американцам и жить безбедно. Но это же опять надо к Катьке возвращаться. Хотя что плохого в еще одном ребенке? Ничего!

Украдкой я оглядел присутствующих. Варвара смотрела на Сильвермана с презрением, у Алены был вид стюардессы, которая никогда не судит пассажиров, Таня выглядела как тихая мученица, а Крэм смеялся беззвучно и счастливо. Кролик-Наследник, как и прежде, светился голубым лицом и булькал планшетом.

То, что говорил Сильверман, было чудовищно. В каждой фразе он признавался в мошенничестве, продажности, предательстве и подлости. Пока он говорил, у него был беспомощный взгляд, я видел, что он мечется между мыслями о самоубийстве и надеждами на чудо. Сильверман пытался бежать от себя по всем дорогам Европы, мучил жену, то нынешнюю, то бывшую. Единственный, кто хоть как-то его успокаивал, – маленький сын. Почему-то вместо осуждения я чувствовал какую-то незаконную симпатию и любопытство. Похоже, Таня, хоть и обижалась на мужа, не принимала его разглагольствования всерьез.

– Михаил! Ты сел за стол, не дождавшись других, – громко произнесла Варвара, очевидно, перенося недовольство гостями на меня.

Вадим Маркович глядел именинником. Он с аппетитом слушал мрачные шутки гостя, гладил его нежными взглядами, сиял. Еще не окончился обед, а он уже предложил «седлать коней» и ехать в его любимую пиццерию где-то под Бастией.

2