Читаем Волчанский крест полностью

«Да наврал с три короба твой Витаминыч», — разливая по стаканам водку, заявил Пермяк с тем в высшей степени авторитетным, самоуверенным и немного презрительным видом, который испокон веков присущ многим профессиональным водителям, а также всем без исключения горластым кретинам, привыкшим доказывать свою правоту глоткой, а если понадобится, то и кулаками.

Гоша опять возразил в том плане, что Веньяминыч врать не станет: не так воспитан, да и ни к чему ему это — врать, на что Пермяк, салютуя ему стаканом, с прежним апломбом ответил: «Значит, у старикана маразм. Или померещилось с пьяных глаз. Не бывает на свете такой хреновины, понял? Сказки все это!»

В ответ на это Гоша Зарубин промолчал. Он знал, что Аристарх Вениаминович никогда не лжет, никогда, опять же, не напивается до галлюцинаций и что до старческого маразма ему так же далеко, как, скажем, Коле Пермяку — до должности Президента Российской Федерации. За старика было немного обидно, тем более что снисходительное презрение Пермяка ко всяким художникам и прочей интеллигенции задевало и самого Гошу. Однако Зарубин промолчал, поскольку, во-первых, не умел спорить с людьми, которые не слышат никого, кроме себя, а во-вторых, не хотел лишиться собутыльника.

Ошибочно истолковав молчание реставратора как знак полного согласия, Пермяк по новой наполнил стаканы и принялся развивать тему. Выходило, что начальник экспедиции из Краснопольского, как из дерьма пуля, и что, если срочно не принять каких-то решительных мер, все они так и проторчат в этой богом забытой дыре до белых мух, а потом вернутся в Москву несолоно хлебавши. Коренному москвичу Гоше Зарубину, человеку сугубо городскому и привыкшему гордиться утонченной артистичностью своей натуры, вовсе не улыбалось застрять в Волчанке надолго и до поздней осени кормить местных комаров своей кровушкой. Однако он никак не понимал, какие меры, да еще к тому же и решительные, к скорейшему успешному завершению экспедиции могут принять они — Гоша и Коля, художник-реставратор и водитель раздолбанного экспедиционного грузовика.

Пермяк объяснил. В его изложении все это выглядело совсем просто — проще, чем процесс извлечения спирта из зубной пасты или, скажем, клея «БФ». До монастыря меньше двадцати километров, так? Стоит он у истоков Волчанки, так что и карта с компасом не нужны, не говоря уж о каких-то там проводниках. Иди себе вдоль берега, и дело в шляпе — будь спок, не промахнешься. За день можно без проблем смотаться туда и обратно и, между прочим, в полном объеме выполнить поставленные перед экспедицией пустяковые задачи. Гоша осмотрит развалины и проверит, есть ли там пресловутые фрески, а если есть, то в каком они пребывают состоянии. Справится ведь?.. Да не вопрос, конечно! Ну вот. А Коля Пермяк, человек опытный, сто раз побывавший в геологических экспедициях, тем временем заглянет в демидовскую штольню. Малахит — это ведь не железная руда и не урановая, его простым глазом видно, потому что зеленый. Понял? Выбрать, если есть, кусок покрасивее, принести и сунуть Краснопольскому под нос — любуйся, наука! Только не забудь в дневник экспедиции записать, кто тебе эту хреновину принес. Попробуй не запиши, у меня ведь свидетели имеются!

И что в итоге? Экспедиции этой бестолковой, слава богу, конец. Бабьим сказкам — конец. Краснопольскому тоже конец, не станут его в институте после этого терпеть, уж ты мне поверь, я-то знаю, он с начальством давно на ножах. Про Молчанова и говорить нечего, птичкой полетит — на биржу, работу искать. А Гоше и Коле — почет, уважение и денежная премия в размере месячного оклада. Как минимум. Каково?!

Поскольку за разговором они как-то незаметно для себя выпили весь портвейн и успели основательно приложиться к водке, данная бредовая идея показалась Гоше Зарубину не лишенной привлекательности. Он тоже был не чужд амбиций, и служить бледной тенью великого, всеми признанного и, кажется, вовсе не собирающегося уходить на покой Аристарха Вениаминовича ему уже порядком надоело. Правда, увиденная Покровским на опушке леса несимпатичная прямоходящая зверюга внушала некоторые опасения, но Пермяк развеял их в два счета. Оборотни бывают только в кино, безапелляционно заявил он, а снежный человек на гомо сапиенса не нападает, науке такие случаи неизвестны. Ну, а если нападет, так на то и карабин. Дать разок в воздух, он, собака волосатая, в штаны и навалит. То есть штанов никаких у него сроду не было, но навалит непременно, потому что жить даже снежному человеку, поди, охота.