Читаем Воин огня полностью

– Ну да, – буркнул Банвас, не желая принимать сказанное. – Мой дед твердил, что бледный просто оказался за спиной у того махига и все приключилось само собой… И что люди моря не добили его специально, отправили к нам подсылом. Ты сам обозвал его в лицо бездушным. Помнишь – по весне?

Ичивари ощутил, как сказанное однажды в гневе – дед обещал, что так и будет, – давит на плечи тяжестью неизбывной вины. Он весной много кому говорил грубые слова. Банваса высмеял – мол, ничтожный род и занимается жалкой возней с пажами-малышами. Полукровку, младшего из пажей, в беседе с отцом предлагал изгнать из поселка и еще назвал его мать грязной, предавшей память погибшего мужа-махига. О том разговоре никто не знает… отец выслушал, не перебивая, а затем наказал. И велел никогда больше не затевать неумных речей. Глаза у вождя в тот вечер казались особенно темными и утомленными… а на следующий день он впервые с осени спросил у матери, не передавал ли вестей Магур. Надо полагать, заметил, как сильно изменился сын, как его душа корчится и сохнет, пожираемая силой знака огня. Теперь все в прошлом, душа расправилась и впитала полноту ночи в долине Ив. И страшно стало вспоминать свои слова и дела – такие чужие, мерзкие, мертвые, принадлежащие настоящему пню горелому, не зря его так назвала Шеула.

Листки Ичивари убрал в сумку недрогнувшей рукой. Прошлое создает боль и строит стену отчуждения между ним и многими людьми. Значит, надо эту стену ломать. Не жалеть себя и не прятаться. У него хорошая память, он молод, и он знает, что говорил и кому именно. И как сильно этим обижал. Лицо Джанори тоже помнит, потому что и тогда было больно: он назвал гратио в полный голос бездушным, тот обернулся на хлесткий окрик… Пожилой однорукий бледный был слаб, и оскорблять его – означало ронять свою честь в грязь, а он ронял и еще топтался сверху…

«Тебе очень плохо, Ичи?» – спросил гратио, обернувшись, и на лице его появилось немыслимое для того момента выражение сочувствия. «Сходи к деду, обязательно». Это Джанори добавил уже вслед сыну вождя, резко развернувшемуся и молча шагающему, а потом и бегущему прочь во весь дух…

Выбравшись на улицу, Ичивари припустился к дому гратио молча и почти так же быстро, как в тот день, когда убегал от себя и от этого дома. Бранд-пажи вздыхали за спиной: двое из них слышали, как сын вождя обозвал бледного, и, кажется, понимали, что теперь происходит. Трудно идти к неуважаемому никчемному человеку ради большого дела, вот как они полагали. И от их сочувствия Ичивари делалось еще горше.

Домик гратио, покосившийся и убогий, жался к боку холма у самой опушки леса. Огня в единственном оконце не видно: гратио редко разводит очаг, это всем известно. Хотя, пожалуй, мало кто из махигов интересовался тем, не мерз ли бледный зимой и кто помогал ему заготовить дрова. Джанори сидел на пороге своего дома, глядел в небо, огороженное частоколом черного леса. И похоже, не интересовался приближением незваных гостей.

– Я устал носить вину, она тяжела, – громко начал Ичивари еще от угла соседнего дома. – Джанори, накажи меня и тем сними ее, я тебя… Ох, как там положено у бледных? Я вас жестоко и незаслуженно обидел.

– Только что? – Гратио отвернулся от леса и улыбнулся, указав рукой на луг, приглашая гостей рассаживаться по своему усмотрению. – Полагаю, именно так… Ты не передал мне ни единого слова привета от Магура. А ведь ты видел деда, и ты знаешь, как я уважаю его.

– Накажите дважды, – упрямо и почти зло предложил Ичивари, не думая садиться. – За тот раз и за этот. Только дед никому ничего не передавал… он был очень занят. Он нашел то, что… Как бы сказать-то? Что уже и не искал, вот так, пожалуй! Ушел утром без единого слова и не оглянувшись.

– Значит, ему есть за кем приглядеть, помимо тебя, – осторожно предположил гратио. – Добрая весть. Садись, ты же знаешь, что я не накажу тебя. Вера в Дарующего учит нас прощать. Вера в зеленый мир требует того же, но иными словами. Если выполот сорняк из души брата твоего, дай место росту дерева и не уродуй лес костром мести…

– Этого я еще не слышал, – удивился Ичивари, ощущая легкость и радость, словно и правда выполол сорняк из души. – Так написано в книге взвешивания душ бледных?

Джанори рассмеялся, покачал головой и глянул на гостя с новым интересом. Ичивари в свою очередь с болью отметил: за зиму гратио здорово осунулся, ему трудно пришлось в поселке без Магура…

– Весной ты говорил много разного, твоя душа искала помощи и изливала свое отчаяние в крике, – сказал гратио. – Но кое-что ты сказал стоящее, ты меня порадовал. Назвал меня на «ты», намереваясь быть невежливым и все же… все же с помощью ошибки выстраивая нужную тропу понимания. Не сходи с нее теперь. Ты знаешь, я сам придумал звать себя гратио, я почти не помню первой войны, в которой сгорели все наши книги, а с ними и неискаженная вера в Дарующего. Я толком и сам не ведаю, что теперь истина, а что ересь… Только я не сомневаюсь: людям надо верить, чтобы их души не погибли в пожаре злобы.