Читаем Водопад полностью

– Не уверен в чем? – спросил он, когда Ребус поднес ему зажигалку.

Ребус ответил не сразу. Он тоже закурил, не спеша затянувшись дымом.

– Я… я хочу запомнить его таким, каким видел в последний раз. А там… – Ребус кивнул в направлении церкви, – там будут речи, воспоминания и прочее… Словом, это будет уже не тот Конор Лири.

– Да, я помню – когда-то вы были очень дружны, – согласился Керт. – К моему большому сожалению, я знал его не так хорошо…

– А Гейтс приедет? – спросил Ребус.

Керт покачал головой.

– Он не может. Дела, знаешь ли…

– А кто… проводил вскрытие? Вы двое?

– Да. Преподобный умер от кровоизлияния в мозг.

Приглашенные тем временем продолжали собираться. Кто-то приходил пешком, кто-то приезжал на машине. Из остановившегося перед церковью такси выбрался профессор Девлин. Ребусу показалось, что под куцым пиджаком мелькнула серая вязаная кофта, но разглядеть ее как следует он не успел – Девлин быстро поднялся по ступеням и исчез внутри церкви.

– Он хоть чем-то тебе помог? – спросил Керт.

– Кто?

– Наш старик… – Он выразительно кивнул вслед отъехавшему такси.

– В общем-то нет. Правда, он очень старался.

– Что ж, в любом случае моя совесть спокойна: вряд ли я или Гейтс смогли бы сделать больше, чем сделал он.

– Наверное. – На секунду Ребус представил себе, как Девлин сидит за столом, с головой уйдя в изучение патологоанатомических подробностей вскрытия, а Эллен Уайли старается отодвинуться от него подальше.

– Он ведь был женат, правда? – спросил он.

Керт снова кивнул:

– Да, Девлин – вдовец. А почему ты спрашиваешь?

– Так просто. Ни почему.

Керт посмотрел на часы.

– Ладно, пожалуй, пора. – Он бросил окурок и растер его ногой. – Так ты идешь?…

– Нет. Я не пойду.

– А на кладбище поедешь?

– Думаю, тоже нет. Будет лучше, если я пропущу и это мероприятие. – Ребус посмотрел на затянутое тучами небо. – Как говорят американцы, матч с участием Ребуса переносится из-за дождя…

Керт кивнул:

– Тогда до встречи. Увидимся…

– Да. Когда произойдет очередное убийство, – уточнил Ребус. Потом он повернулся и зашагал прочь. В голове его проносились картины и образы, связанные с моргом и посмертными вскрытиями. Он видел деревянные чурбаки, которые подкладывали под шею трупа, видел предназначенные для оттока крови и других физиологических жидкостей канавки на поверхности стола, видел сверкающие хирургические инструменты и склянки для забора образцов. Потом Ребус вспомнил банки с заспиртованными экспонатами из Кунсткамеры Хирургического общества, глядя на которые он испытывал ужас, смешанный с почти неодолимым любопытством. Он знал, что когда-нибудь – и, возможно, довольно скоро – сам окажется на столе в морге и кто-то, быть может, те же Керт и Гейтс будут перебрасываться шуточками и говорить о пустяках, готовясь к привычной операции. Вот чем он для них станет: частью привычной работы, ежедневной рутины – такой же непримечательной и обыкновенной, как то, что происходило сейчас в церкви. Ребус, впрочем, от всего сердца надеялся, что хотя бы часть заупокойной службы будет на латыни: в свое время Лири очень нравилась католическая месса. Он даже цитировал из нее целые куски, прекрасно зная, что Ребус ничего не поймет. «Но ведь в твое время в школах еще преподавали латынь, не так ли?» – спросил однажды Лири. «В частных школах, возможно, и преподавали, – ответил ему Ребус. – Но там, где я учился, больше налегали на слесарное и столярное рукомесло». – «Вот как! Из вас, значит, делали служителей культа под названием «тяжелая индустрия»?!» – воскликнул Лири и рассмеялся своим особенным смехом, шедшим, казалось, из самой груди. Его смех, его манера прищелкивать языком каждый раз, когда Ребусу удавалось сказать что-нибудь особенно глупое, и преувеличенно громкое кряхтение, раздававшееся всякий раз, когда наступал его черед идти к холодильнику, – вот что осталось в памяти Ребуса от старого друга, и он знал, что еще долго будет помнить эти звуки.

– Ах, Конор, Конор… – негромко проговорил Ребус и ниже наклонил голову, чтобы прохожие не заметили слез, навернувшихся ему на глаза.

– Рад слышать тебя, Шивон, – сказал Фермер Уотсон, когда она позвонила ему домой. – Как дела?

– Все в порядке, сэр, спасибо. А как у вас?

– Какие у меня могут быть дела? Я же на пенсии, или ты забыла?…

– Я помню, сэр, и хочу извиниться, что нарушила ваш покой. Дело в том, что я… я хотела попросить вас об одном одолжении… – Шивон прикусила язык: ее последняя фраза прозвучала совершенно по-ребусовски, но Уотсон, казалось, ничего не заметил.

– Когда ты станешь немного постарше, Шивон, – сказал он, – ты поймешь, что человек может радоваться, когда кто-то нарушает его покой… Ведь только тогда он может быть уверен, что его покой еще не стал вечным!… – И Фермер Уотсон громко рассмеялся, давая понять, что шутит, но в его голосе Шивон послышались невеселые нотки.

– Да, я знаю: очень важно, чтобы человек до конца оставался… – Она осеклась, сообразив, что говорит что-то не то. – Я имела в виду активный образ жизни и все такое…