Читаем Водная пирамида полностью

Из ближайших родственников Отца в живых осталась только его младшая сестра, на тот момент ей было далеко за девяносто. Вся в черном, лицо грубое, только глаза лучатся свойственной ей энергией и добротой, той тихой силой, которая помогла выстоять в условиях долгого балканского лихолетья. Вокруг нее собралась вся семья: сыновья и их жены, дочери и зятья, внуки. Все уже определили себе направление, куда ехать: кто-то собрался в Австралию или Новую Зеландию, более храбрые — в Америку…

Разве не эти направления были теми, которые привлекали и Отца, когда он с семьей переходил границу? Как мало различий в желаниях людей по обе ее стороны!

Сестра Отца бодро, несмотря на несколько перенесенных ею сердечных приступов, встретила меня на пороге дома. Сквозь слезы заговорила первой:

— Я ожидала, что ты приедешь. Сегодня ночью видела тебя во сне. Склоненным над глубокими водами. Говорила тебе: не гляди в синь озерную, околдует она тебя и на дно утащит…

У меня мурашки пошли по телу. Я не мог прийти в себя, когда с такими словами, вся в слезах, обнимала меня папина сестра. Покойную Маму и живую сестру Отца соединили сны в моем сне?

Как после этого не верить судьбе?!

Разделяются или же наоборот сливаются в одно сны людей, разделенных обычной пограничной линией, придуманной, прочерченной в другое время? Тетя почувствовала мое волнение. Постаралась сама успокоиться. Последние крупные слезы скатились по ее лицу. Она была такой же, какой приезжала к нам; ей доводилось пересекать границу, только чтобы присутствовать на похоронах кого-нибудь из членов семьи. Нужно было иметь сильную душу, чтобы пережить те страшные испытания, а ведь сердце у нее давно болело. Бог даст, выдержит она, выдержит сердце до отъезда из страны последнего внука. Ее сердце. Потом будет она куковать одна, до конца, у Озера, взывать душой к родным, уехавшим из родового гнезда. А для них она превратится в живой источник силы и луч надежды…

Мне было трудно произносить правильные слова. Меня посадили на миндер, низкую лавку вдоль стены, куда по традиции принято сажать почетных гостей. Ко мне подходили люди, которых я никогда не видел, но которые были мне близкими и родными. Родственники из далекой Австралии, Америки и еще более далекой Новой Зеландии глядели на меня с многочисленных фотографий, развешанных по стенам, словно бабочки, булавкой приколотые туда навечно. Память об утраченных иллюзиях…

Сестра Отца рассказывала мне о прошлом. Она жила с сыном и дочерьми в своем собственном доме как в съемном. Когда закончилась эпоха сталинизма, открылись границы и, в какой-то степени, все же восторжествовала правда, дом им не вернули, но дали квартиру, здесь. И этого бы не случилось, не продвинься один из внуков до министра. Но прошло совсем немного времени, к власти пришли социалисты, кому-то из них приглянулась квартира папиной сестры. Но опять же кто-то другой из социалистов сказал — вдоволь настрадалась эта старушка, оставим ее в покое. Пусть себе доживает в доме. Вот, так было…

Дом оживился. Приходили близкие и дальние родственники, чтобы посмотреть на меня и поздороваться. Хотя граница уже давно была открыта, мы оставались на своих местах, будто прикованные к земле. События недавнего прошлого отучили нас надеяться на лучшее. Родственники обнимали меня, а я не знал, кто они, да и они меня никогда раньше не видели. Я смотрел на папину сестру, как она тихо говорит. Узнавал в ее глазах выражение синих глаз Отца, желание найти добрые слова для каждого, ведь добрые слова каждому улучшают настроение. Папина сестра вдруг более громким голосом обратилась ко мне:

— Наверняка, Бог привел тебя к нам в такое время. Правду сказать, Бог не очень много сделал для нас, но все-таки он не оставил нас навсегда… Я поживу еще чуток, пока и остальные члены семьи не уедут в Австралию. Так мне на роду написано. А от судьбы не уйдешь…

Я хотел было вмешаться в рассуждения старушки, после того как она сказала про силу фатального и про невозможность противиться тому, что суждено, но не мог. Я встречал такое состояние души и у других членов нашей семьи, нередко это вызывало у меня протест, но и я сам, чаще по инерции унаследованного уважения к Отцу, к старшим, молчал. Вот и сейчас у меня не было сил выступить против моей тетки. Она же, будто почувствовав мое беспокойство, продолжила:

— Отец твой, упокой, Господи, его душу, уехал как раз вовремя. Вы не видели тех мук, которые мы здесь пережили. Правду сказать, беды выпали и на вашу долю, другие беды. Проклятое время сталинское, потом китайское! Рассорили нас друг с другом. Да так здесь, на Балканах, поступали с нами всегда. Мы стали злейшими врагами, одни в глазах других. И землю, и дома наши забрали, могилы предков распахали.

Когда тетка упомянула уничтоженные могилы, что-то во мне перевернулось. Здесь, на родине моих предков, героев общей балканской саги, замыкался круг моих многолетних поисков.