Читаем Водитель трамвая полностью

Я остервенело вдавил кнопку звонка. Он рассыпался по улице. Ноль реакции. Дед также продолжал идти навстречу смерти.

— Растормози вагон, — посоветовал мой наставник, — ты уже пятьдесят метров летишь с заблокированными колёсами.

Я быстро нажал на ходовую педаль, и снова вернул ногу на тормозную, вдавив её изо всех сил. Включился рельсовый тормоз. Трамвай немного снизил скорость, но до полной остановки ему оставалось ещё весьма далеко. Мы вплотную приблизились к деду. Я уже видел его сгорбленную спину, на которую наезжает кабина… мыслишки там всякие в котелке закипели, типа, не все пешие прогулки одинаково полезны… однако, вагон проехал, а никакого удара не последовало. Затем справа, буквально в нескольких сантиметрах показалась скорбная фигура бредущего пилигрима. Поразительно! Только чудом старик разминулся с трамваем! Буквально в сантиметрах. В мгновениях. Он шёл также спокойно дальше, даже не обратив на нас внимания. Как на танке. Наверное, именно такие люди брали Берлин. Не знаю. Но в любом случае в тот раз пронесло. В хорошем смысле как вы понимаете. Мы проехали, на остановке высадили пассажиров и двинули дальше. Я всё ещё находился под впечатлением, потому слегка дрожал и вертел головой. И как вы думаете, что первым делом мне сказал наставник? О том, какой я невнимательный дурашлёп? Или как мы его все достали? Или что он больше не хочет меня стажировать? Нет. А заявил он следующее:

— Вот сколько ты сейчас летел юзом? А? Почти сто метров! Прокатил вагон. Когда приедем в депо, на проточку его за твой счёт поставят. Понял? Не за мой, а за твой.

И всё. Больше ни слова об этом. До деда (а, равно как и до всех остальных) как я уже уяснил себе, моему тогдашнему наставнику было столько же дела сколько кудрявому пуделю до улучшения работы системы общественных туалетов Москвы. Излишне мне кажется сообщать, что в тот момент, я был бы согласен проточить за свой счёт все вагоны всех московских депо, лишь бы подобных случаев не повторялось.

Другое яркое воспоминание касаемо Шлакова относится к его рассказу о денежной купюре достоинством пятьсот рублей. Мы работали утреннюю смену. Кромешная ночь за стеклом. Мы отстаиваемся на остановке, дабы не приехать на конечную раньше положенного. И мой наставник посвящает меня в детали продажи талончиков.

— Наша зарплата зависит целиком от талончиков, — по-старчески вздыхая, трещит он. — Да-да, именно от них. А ты думал от езды? Не — е — е — т! От продажи талонов. И у тебя всегда должна быть мелочь на размен. Чтобы дать сдачу. Вдруг к тебе кто-то подойдёт с утра? Ну? Что тогда? А у тебя нет сдачи. И ты не сможешь продать талон. Потеряешь в деньгах. Вот я однажды, таким образом, заработал пятьсот рублей.

— Это как же? — поинтересовался я.

— А вот так. Подошёл к моей кабине какой-то пьяный мужик. Рано утром. Как сейчас. Попросил продать талон. Дал пятьсот рублей. А я смотрю, что он пьяный. И даю ему сдачи сорок семь пятьдесят. Он взял, сказал спасибо и ушёл. Я тут же положил в сумку полтинник. А пятьсот рублей убрал в карман. Вдруг думаю, он очухается, и подойдёт. Так и случилось. Минут через двадцать. Подошёл и сказал, мол, вроде я вам пятьсот рублей давал. Я тогда при нём залез в сумку, показал этот свой полтинник — якобы его — и ленты с талонами. Он и ушёл. А не было бы у меня с собой мелких денег, я бы так и заработать не смог. Понял?

Когда Шлаков говорил всё это, у него на губах сияла счастливая улыбка, и вообще всё лицо горело от гордости и сметливости которую он, по его мнению, проявил.

Я же про себя помнится, подумал: какая же ты мразь! Вслух, разумеется, я ничего ему сказать не мог, но на всю жизнь затаил к нему пренебрежение и подозрительность. И не напрасно. Впоследствии я много раз сталкивался с его мелочностью, изворотливостью и нечистоплотностью, хотя он и считался в депо чуть ли не самым уважаемым и авторитетным наставником. Вы удивлены? Ничего не поделаешь. Я же предупреждал: данная книга в первую очередь о нравах, и писать я буду только правду. Какая бы она ни была.

Во время работы Шлаков мне практически ничего не объяснял. Исключение составляло лишь всё так или иначе связанное с надувательством в той или иной форме. Например, когда я только стал ориентироваться в расписании, мне трудно было понять многие его действия. Как это выглядело? Извольте. Мы подъезжаем к остановке «Детская поликлиника» со стороны строгинского моста. Справа от нас подъезжает двадцать восьмой маршрут. Водитель смотрит в расписание и показывает на пальцах: 5. В ответ Шлаков показывает ему также на языке глухонемых: 3, и прибавляет, уже обращаясь ко мне:

— Давай, поехали. Пошёл он на хуй. Нечего его пропускать.