Читаем Внедроман полностью

Однако вскоре зал притих: на экране возникли первые кадры, и веселье сменилось настороженным вниманием. Простенькая советская квартира, облезлые стены, капающий кран – всё было знакомо до последнего скола эмалированной раковины. По кухне с преувеличенно серьёзным видом ходил сантехник в помятой спецовке, раз за разом бормоча про «напор» и «прокладку». Хозяйка квартиры, красивая женщина в атласном халатике и бигудях размером с яблоко, смотрела на него с нескрываемой заинтересованностью, произнося диалоги столь двусмысленно, что зал мгновенно оживился одобрительными смешками.

– Вы по заявке из ЖЭКа? – томно спросила хозяйка, опираясь на раковину так неестественно, будто ожидала немедленной фотосессии.

– Так точно, товарищ хозяйка, – ответил сантехник с серьёзностью сотрудника КГБ, глядя на женщину из-под съехавшей набок кепки. – Жалобы на давление?

– У меня внутри всё течёт, – кокетливо вздохнула женщина, поправляя халат и демонстрируя декольте, достойное модного журнала из ГДР.

– Сейчас проверим, – героически пообещал сантехник и энергично схватился за гаечный ключ.

Зал дружно хохотнул, мгновенно уловив сатирическую ноту. Мужчины хлопали себя по коленям, женщины прикрывали рты ладошками, взвизгивая от восторга и удивления.

Абсурдность диалогов росла стремительно. Сантехник рассуждал о необходимости срочного ремонта и сложностях прокладки коммуникаций, а хозяйка, прижимая ладонь к груди, трагически вздыхала: «Напор очень нужен, особенно сегодня». Намёки становились откровеннее и нелепее, превращая фильм в доселе неведомую советскому зрителю смесь иронии и эротики.

Когда сантехник, уже забыв о трубах, притянул к себе хозяйку, зал выдохнул одновременно и облегчённо. Сняв с неё ночную рубашку, он усадил женщину на кухонный стол и с профессиональной серьёзностью раздвинул её колени, будто искал источник утечки. Сцена набрала темп, сохраняя комичность: каждое завуалированное движение скорее напоминало учебное пособие для сантехников, чем акт страсти. Атмосфера в зале накалилась до предела.

Внезапно у стены вскочила молодая доярка, прежде молча и строго следившая за экраном. Её лицо пылало, глаза сверкали от морального негодования, а голос дрожал от возмущения:

– Срам-то какой! Что творят, а?! Как такое смотреть-то можно?! И не стыдно вам, товарищи? Кругом же приличные люди!

Возникло краткое замешательство, в котором смешались страх разоблачения и острый комизм ситуации. Все взгляды устремились на доярку, словно она громко произнесла то, о чём каждый думал, но боялся сказать вслух. Председатель колхоза Павел Игнатьевич, до этого с интересом смотревший фильм, побагровел и осторожно потянул доярку за рукав, умоляюще зашептав:

– Тоня, успокойся! Сядь ты уже, не позорь нас перед москвичами! Смотри, вон, все же смеются!

Но доярка, размахивая руками, продолжала раздувать ноздри и грозить экрану, будто герои фильма могли её услышать:

– Ага, смеются! Им смешно, а мне стыдно! Бесстыдство одно, а не кино!

Председатель беспомощно огляделся, но окружающие лишь хихикали, утирая слёзы. Доярка была готова сражаться за мораль до последнего вздоха, и сидящие рядом невольно начали отодвигаться, освобождая ей пространство, как актрисе на сцене.

Тем временем на экране сантехник и хозяйка окончательно забыли о сантехнике. Он вошёл в неё с недвусмысленными, почти театральными движениями, будто следовал производственной инструкции. Это лишь подлило масла в огонь моральной ярости Тони. В зале воцарился комичный хаос: хохот смешался с возмущением, строгая мораль столкнулась с весёлым нигилизмом, а деревенская серьёзность – с московским легкомыслием.

Председатель Павел Игнатьевич, до этого подчёркнуто солидный, вдруг ощутил напряжение с такой силой, что ворот рубашки стал невыносимо тесным. Ослабив галстук, он посмотрел на доярку иначе – увидел не моралистку, а женщину с горящими щеками и блестящими глазами. Неожиданно для себя он резко схватил её за руку и решительно потянул в сторону подсобки. Тоня ахнула, открыла рот, чтобы возмутиться, но замерла от удивления, не найдя слов.

Зал сначала притих, а затем взорвался тихим и азартным хихиканьем. Послышались шёпотки:

– Председатель дал жару! Не зря говорят – вода камень точит!

– Павел Игнатьич, оказывается, горячий мужчина, а всё в колхозе строгость наводил! – добавила какая-то модница.

Председатель уже втащил растерянную, но явно поддавшуюся его решительности Тоню в подсобку, и дверь громко захлопнулась. Зал замер в театральной паузе, с любопытством глядя на запертую дверь. Несколько секунд ничего не происходило, но вдруг из подсобки донеслось хрипловатое сопение председателя и удивлённые вздохи доярки.

Сначала зрители коллективно напряглись, затем по рядам прокатилась новая волна раскатистого хохота. Люди переглядывались, похлопывали друг друга по плечам, кто-то достал платок, смахивая слёзы от смеха.

В углу Михаил и Алексей с удовлетворением наблюдали за публикой. Алексей толкнул Михаила локтем и, не отрывая глаз от трясущегося от смеха зала, с хитрой ухмылкой шепнул: