— Зачѣмъ-же плакать-то? Плакать-то съ чего? — бормотала мать. — Въ письмѣ вѣдь ничего нѣтъ такого… Самое сухое письмо. И чудакъ-же, не могъ написать основательное закрытое письмо!

«Испортитъ онъ все наше дѣло. Все дѣло съ Іерихонскимъ испортитъ», — лѣзло ей въ голову.

XVI

Соняша плакала долго, смотря на письмо Михаила Леонтьевича, которое лежало передъ ней на столѣ. Она не могла даже заниматься и сложила краски и кисти. Тарелка была убрана. Мать ходила мимо. Соняши и косилась на нее, не говоря ни слова. Дочь сама ее остановила и сказала:

— А что если я поступлю въ сестры милосердія и уѣду на Дальній Востокъ?

Манефа Мартыновна вздрогнула и у ней даже колѣнки подогнулись, до того вопросъ былъ неожиданъ.

— Выдумай еще что-нибудь, глупая! Въ сестры милосердія… — испуганно проговорила она. — Да способна-ли ты на такое дѣло! Ахъ, Боже мой! Вотъ глупая-то! Ты думаешь, что это тяпъ — ляпъ да и клѣтка. Все равно что тарелку расписать?

— Ничего я не думаю. А другія-же идутъ.

— Такъ то другія… Такія, которыя ужъ много всякихъ горестей видѣли, и наконецъ, привыкшія къ труду.

— Дался вамъ этотъ трудъ! И почему вы меня непремѣнно за бездѣльницу считаете? Я трудилась, работала, пока была подходящая работа.

— Въ сестры милосердія идутъ такія, которымъ ужъ въ жизни ничего не осталось, — продолжала мать.

— А мнѣ что осталось? Выходить замужъ за старика съ плотоядными губами? Тогда уже лучше пожертвовать себя на нужды страждущихъ. Буду ухаживать за больными и ранеными, буду…

— Постой… Тебѣ это зачѣмъ Дальній-то Востокъ понадобился? — перебила ее мать. — Съ нимъ встрѣтиться думаешь, что-ли?

— То-есть съ кѣмъ это съ нимъ? — широко открыла глаза Соняша.

— Ну, да съ лейтенантомъ, что-ли!

— Какъ это глупо! Михаилъ Леонтьичъ ужъ уѣхалъ съ Дальняго Востока, пишетъ изъ Японіи и сообщаетъ, что пойдетъ въ Санъ-Франциско, а Санъ-Франциско въ Америкѣ.

— А кто-жъ тебя знаетъ! Можетъ быть, ты думаешь, что онъ опять вернется на Дальній Востокъ. Вѣдь всѣ эти мѣста на одномъ океанѣ. На Тихомъ океанѣ. А онъ посланъ въ Тихій океанъ.

— То-есть ужасъ что говорите!

Соняша пожала плечами.

— Ну, зачѣмъ-же тебѣ понадобился Дальній Востокъ, зачѣмъ? Отчего-же ты раньше объ этомъ Дальнемъ Востокѣ не вспомнила, пока не получила отъ лейтенанта письмо? Тебя письмо изъ Японіи взволновало — вотъ ты на стѣну и полѣзла. Вотъ и Дальній Востокъ.

— На стѣну полѣзла! Какія слова!

— Душечка, Соняша, да мнѣ ужъ очень горько — оттого я такъ и говорю. Вѣдь подумай хорошенько, о чемъ ты толкуешь! Вѣдь смѣхъ въ люди сказать. Конечно-же, это все письмо надѣлало. А по моему вотъ какъ: это письмо должно тебя вконецъ расхолодить къ твоему лейтенанту. Если-бы онъ имѣлъ на тебя хоть чуточку серьезные виды, развѣ такое письмо онъ долженъ былъ тебѣ написать? Ахъ, Соняша, Соняша, брось ты эти всѣ фантазіи и примись сегодня составлять хоть тѣ условія Іерихонскому, о которыхъ ты говорила. Какія тутъ сестры милосердія, когда тебѣ прекрасная партія предстоитъ. Уймись, милушка…

И Манефа Мартыновна поцѣловала Соняшу въ голову.

За обѣдомъ Соняша, чтобы похвастаться, показала письмо студенту Хохотову. Тотъ прочиталъ его и, улыбнувшись, произнесъ:

— Холодное письмецо-то.

— То-есть что это значитъ — холодное? — вспыхнула Соняша.

— А то, что безъ всякой теплоты. Просто человѣкъ хвастается, что попалъ въ Японію. «Вотъ гдѣ, молъ, я теперь. Знай нашихъ»! Даже и картинка съ видомъ города, чтобы вы полюбовались и позавидовали ему, Михаилу Леонтьичу.

Соняша рѣзко выхватила письмо изъ руки студента.

— Вы все хорошее способны осмѣять. Какой у васъ скверный характеръ!

— Да что-же тутъ такого хорошаго? Даже я написалъ-бы вамъ что-нибудь потеплѣе, если-бы попалъ въ Японію.

— Отчего-же даже вы? Что такое вы?

— Человѣкъ, не пользующійся и не пользовавшійся такой дружбой и такимъ расположеніемъ отъ васъ, какъ Михаилъ Леонтьичъ. Письмо совсѣмъ сухое.

Соняша спрятала письмо подъ тарелку и умолкла.

— Въ сестры милосердія сбирается идти, — кивнула Манефа Мартыновна на дочь.

— Софья Николаевна? — спросилъ студентъ Хохотовъ.

— Она. Сегодня утромъ вдругъ говоритъ мнѣ: «А что, не поступить-ли мнѣ въ сестры милосердія»?

— Не выдержать… — отрицательно потрясъ головой Хохотовъ.

— Почему? Отчего-же другія-то выдерживаютъ? — задала вопросъ Соняша.

— Не того закала. Не такъ скроены. Не тѣ нервы. Вамъ и недѣли не выдержать. Послѣ первой-же перевязки серьезной раны сбѣжите.

— Боже, какъ вы меня ненавидите!

— Напротивъ. Люблю, оттого такъ и говорю. Говорю правду. Хотите примѣръ? Помните, когда я прочищалъ простой чирей у вашей мамаши на лопаткѣ и выдавливалъ гной, такъ вы и тутъ не могли около стоять, чтобы подержать компресикъ съ сулемой.

— Ну, это такъ… А привыкнуть ко всему можно.

— Привыкать-то не станете. Вѣдь это надо воспитать себя и свои нервы, а вы не сможете.

Соняша взглянула на Хохотова съ упрекомъ и сказала:

— То-есть это удивительно! Ни къ чему, ни къ чему вы меня не считаете способной.

Вмѣсто отвѣта Хохотовъ пожалъ плечами. Соняша обернулась къ матери и произнесла: