Габриэль рассказал, как его избивали.

– Болит? – Она не казалась очень озабоченной.

– Чуть-чуть. – Он сел на край кровати и стал стаскивать туфли. – Как много тебе известно?

– Шамрон сразу мне сказал, что разделаться не удалось. Он весь день держал меня в курсе. И когда я услышала, что ты в безопасности, это был счастливейший момент в моей жизни.

Габриэль отметил про себя, что Кьяра не упомянула про Лию.

– Как она?

– Лия?

Кьяра закрыла глаза и кивнула. Габриэль сообщил прогноз доктора Бар-Цви: Лия справилась поразительно хорошо. Он снял рубашку. Кьяра прикрыла рот рукой. Синяки после трех дней путешествия по морю стали темно-лиловыми и черными.

– На вид это хуже, чем на самом деле.

– Ты был у доктора?

– Нет еще.

– Раздевайся. Я приготовлю тебе горячую ванну. Хорошенько помокнешь – тебе станет лучше.

И она вышла из комнаты. Через несколько секунд он услышал плеск воды по эмали. Он разделся и прошел в ванную. Кьяра снова осмотрела его ушибы, затем взъерошила его волосы и посмотрела на корни.

– Они достаточно длинные – надо подстричь. Я не хочу сегодня ночью заниматься любовью с седым мужчиной.

– Так подстриги их.

Он сел на край ванны. Кьяра стала стричь его, напевая, как всегда, одну из этих дурацких поп-песенок, которые она так любила. Габриэль, нагнув голову, смотрел на то, как последние посеребренные остатки волос герра Клемпа полетели на пол. Он вспоминал Каир и то, как его провели, и в нем снова закипела ярость.

– Вот теперь ты опять выглядишь сам собой. Черноволосый, с сединой на висках. Как это Шамрон говорил про твои виски?

– Он называл их следами пепла, – сказал Габриэль. «Следы пепла на властителе огня».

Кьяра проверила температуру воды в ванне. Габриэль снял полотенце с талии и соскользнул в воду. Она была слишком горячая – Кьяра всегда делала ее слишком горячей, – но после двух-трех секунд боль из тела ушла. Кьяра какое-то время посидела с ним. Она рассказала про квартиру и про вечер, проведенный с Гилой Шамрон, – обо всем, кроме Франции. Затем она прошла в спальню и разделась. При этом она тихонько напевала. Кьяра всегда напевала, раздеваясь.

От ее поцелуев, обычно таких нежных, у него заболели губы. Она так лихорадочно любила его, словно пыталась изгнать из его крови яд Лии, а пальцы ее оставили новые царапины на его плечах.

– Я думала, что ты умер, – сказала она. – Я думала, что никогда больше не увижу тебя.

– Я и был мертвецом, – сказал Габриэль. – Долгое время был мертвецом.

Стены их спальни в Венеции были увешаны картинами. В отсутствие Габриэля Кьяра перевесила их сюда. Некоторые из картин были нарисованы дедом Габриэля, известным немецким экспрессионистом Виктором Фрэнкелем. Нацисты в 1936 году объявили его работы «дегенеративными». Обнищавший, лишенный возможности писать или хотя бы преподавать, он был в 1942 году депортирован в Аушвиц и по прибытии туда отправлен в газовую камеру вместе с женой. Мать Габриэля Ирен была депортирована вместе с ними, но Менгеле послал ее на работы, и она выживала в женском лагере Биркенау, пока его не эвакуировали перед наступлением русских. Некоторые ее работы висели тут, в личной галерее Габриэля. Под впечатлением воспоминаний о виденном в Биркенау она создала такие картины, какие по своей напряженности не уступали даже полотнам ее знаменитого отца. В Израиле она носила имя Аллон, что означает на иврите «дуб», но свои полотна всегда подписывала «Фрэнкель» в память об отце. Только теперь Габриэль мог смотреть на ее картины как таковые, а не видеть перед собой сломленную женщину, создавшую их.

Одна работа была без подписи – портрет молодого человека в стиле Эгона Шиле. Художником была Лия, а натурой – Габриэль. Она написала его вскоре после того, как он вернулся в Израиль с кровью шести палестинских террористов на руках, и это был единственный раз, когда он согласился ей позировать. Этот портрет никогда ему не нравился, так как он был изображен таким, каким видела его Лия, – молодой человек, весь во власти пережитого, преждевременно состарившийся под грузом тени смерти. Кьяра же считала, что это – автопортрет.

Она включила свет над кроватью и посмотрела на бумаги, лежавшие на ночном столике. Этот ее взгляд был демонстрацией – она знала, что Габриэль не подписал их.

– Я подпишу их утром, – сказал он.

Она подала ему ручку.

– Подпиши сейчас.

Габриэль выключил свет.

– Сейчас я хочу заняться кое-чем другим.

Кьяра впустила его в себя и проплакала в течение всего акта.

– Ты никогда их не подпишешь, да?

Габриэль попытался поцелуем заставить ее умолкнуть.

– Ты лжешь мне, – сказала она. – И используешь свое тело в качестве орудия обмана.

Глава 33

Иерусалим