Читаем Властелин ночи полностью

– Томас, если чувствуешь, что тебе нужно выпить лауданума, пожалуйста, не стесняйся меня, – сказала Кэролайн. – Ты выглядишь, словно заболел тифом. Но я подозреваю, что это болезнь иного сорта.

– Ты не будешь возражать? – спросил отец.

– Я не в первый раз вижу, как кто-то пьет лауданум, – ответила Кэролайн.

Официант принес чай, хлеб и печенье. Пока я наливала отцу чай, он незаметно вынул из кармана сюртука бутылочку и добавил немного рубиновой жидкости в дымящуюся чашку.

Его правая рука дрожала, когда он подносил напиток к губам. Он подул на горячий чай и сделал глубокий глоток. Подождал и снова выпил. Тонкая пленка пота на лбу, казалось, втянулась обратно под кожу.

– Томас, прости мне мое любопытство, но сколько настойки ты выпиваешь в день? – спросила Кэролайн.

– Слишком много.

– Подражаешь Чаттертону?

Отец не ответил.

Кэролайн посмотрела на меня:

– Как вы наверняка знаете из «Исповеди» вашего отца, в юности он посещал школу, директор которой издевался над ним. Томас умолял свою мать отправить его в иное учебное заведение, но она отказывалась верить этим жалобам. В конце концов он сбежал в Лондон.

Я кивнула.

– Но в книге не написано, что одной из причин, почему ваш отец выбрал Лондон, было его увлечение поэзией Томаса Чаттертона, который тоже приехал в Лондон в семнадцать лет. То, что у них с поэтом одно и то же имя, лишь подстегнуло интерес вашего отца. На самом деле он хотел стать таким же известным, как юный гений.

Я с тревогой вспомнила о печальной судьбе поэта. Выросший в бедности со своей матерью и сестрой, Чаттертон восхищался историями о средневековых рыцарях. Блуждая в окрестностях церкви, он обнаружил старые пергаменты пятнадцатого века и воображал те древние времена, пока сочинял свои собственные стихи. Приписав стихи Томасу Роули, чье имя он видел в одном из свитков, Чаттертон убедил богатых покровителей, что этим творениям сотни лет. Как только ему исполнилось семнадцать, он отправился в Лондон, чтобы снискать славу и богатство. Всего лишь четыре месяца спустя, раздавленный городом, он отравился. Почти все великие поэты последующих поколений – Вордсворт, Кольридж, Китс и Шелли – идеализировали его как непризнанного гения, который страдал и умер за свое искусство.

– Томас, ты помнишь, что за яд использовал Чаттертон? – спросила Кэролайн.

– Мышьяк.

Упоминание о яде заставило меня замешкаться, прежде чем откусить кусок хлеба с маслом.

– А помнишь ли ты, что за жидкость он выпил, перед тем как принял мышьяк? – настаивала Кэролайн.

Отец не ответил.