Читаем Визажистка полностью

Никого из них, разумеется, не приводил ни в восторг, ни в священный ужас тот факт, что понравившиеся строчки были написаны тысячелетия тому назад. Нынешние мальчики и девочки живут в таком измерении времени, когда и начало двадцатого века уже представляется несусветной, унылой далью, населенной мертвыми прабабушками. Хорошо еще, что эти ко всему скептически настроенные дети хотя бы не сомневались, что прошлые времена, со всеми своими искусствами, религиями и причудами, существовали на самом деле, и доверяли тому, что было черным по белому написано в учебниках.

Хотя упорно не хотели понимать, какое отношение вся эта древность может иметь лично к ним — таким новеньким, живым, переполненным планами на будущее.

Нет, конечно же, Вера не слишком обольщалась на собственный счет. Но порой ей все же казалось, что это в ее силах — дать каждому из учеников хотя бы шанс осознать, что на самом деле мы все живем в одно, единое, неделимое время, которое лишь для удобства исчисления пришлось поделить на дни, годы и столетия.

И тогда происходит великое открытие, настоящее прозрение, и вся мировая культура представляется могучим, вечнозеленым, плодоносящим деревом, на котором не могло вырасти ничего лишнего или случайного. На каждой ветке — свой, неповторимый плод, терпкая мудрость…

Иногда Вера приводила еще более понятное для детей сравнение: в мировой культуре действует примерно тот же принцип, как в детских конструкторах «Лего». Если есть выемка — ищи деталь с выступом, если поэзия Горация кому-то кажется скучной, то не плюйся, а знай, что где-то для тебя стоит книжка хулигана Катулла, и так далее, до бесконечности.

В общем, познавай, складывай, строй, удивляйся великому многообразию…

Но желательно все же начать с самого начала, с основания мировой культуры — античности. Пусть хотя бы с одного записанного на факультативе афоризма или стихотворной строки, переписанной в тетрадку детским неровным почерком.

В темном подъезде на лестнице Александр молча взял Веру за руку. И это движение было таким простым и естественным, что никому не надо было говорить вслух, куда и зачем они теперь вместе так торопливо идут.

Отомкнув ключом дверь, Александр не стал включать свет, а властно повел Веру за собой, и лишь в одной из дальних комнат резко развернулся, притянул ее к себе и поцеловал в губы.

Вера почувствовала, что он тоже буквально переполнен ярким желанием, которое древние называли коротким, как вспышка света, словом — эрос.

«Все, скоро он уедет. И возможно — навсегда», — вспомнила Вера и поняла, что для того, чтобы потом не проклинать себя всю оставшуюся жизнь, сейчас нужно целоваться еще и еще, познать друг друга больше, добраться до самой глубины, до конца, до полного изнеможения, иначе она будет непоправимо навеки несчастна.

Как сумасшедшие, не сговариваясь, они начали расстегивать, снимать друг с друга одежду.

Александр медленно расстегивал молнию на платье Веры, то и дело касаясь ее пальцами, скользя вниз по ее спине, позвонкам, поднимая из глубины тела волну встречного жара, нестерпимого желания.

Она и не заметила, как вторая рука Александра незаметно спустила вниз черные тонкие колготки вместе с кружевными, словно ненастоящими, трусиками и оказалась в самом пламени пожара.

Вера закрыла глаза, тоже продолжая на ощупь раздевать Александра и удивляясь, что даже прикосновение к прохладным пуговицам на пиджаке и на мужской рубашке доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. А поскрипывающая кожа ремня, на котором держались брюки, была и вовсе до безумия эротична! Преодоление каждой преграды воспринималось как маленькая победа, и сразу же — награда.

Какое это все же неизбывное счастье — чувствовать в своих руках тепло, нежное тепло любимого мужчины!

Но когда с ремнем, брюками, а затем и рубашкой удалось справиться, Вера в полной мере почувствовала упоительный запах тела Александра, в котором смешались отзвуки какой-то горьковатой туалетной воды, мужского пота, паров бензина и шампанского. И поняла, что ошибалась, — лучше бы они с самого начала были обнаженными и беззащитными друг перед другом, как первые люди на земле.

Александр мягко пододвинул Веру к дивану, и когда она ощутила на себе горячую тяжесть его тела, то стало окончательно ясно: нет, вот оно, самое лучшее, ничего другого совсем не надо.

Точнее, теперь Вера вообще ни о чем не думала и просто ощущала, как с каждой секундой они с Александром становятся все более слитным и во всех смыслах совершенным существом, одним человеком. Нет, даже не так — на какое-то время они сделались и вовсе богоравными. И стали бессмертными, как загадочное древнее божество.

Вера ни теперь, ни потом никогда не могла сказать, сильным ли Александр был любовником или «так себе», как любила говорить про своих мужиков Ленка. Она и представления не имела, долго ли продолжался их волшебный танец или всего несколько мгновений. Но одно она знала точно — никогда в жизни ей не было так хорошо, как сейчас.