— Я прощаю всех своих подданных, — объявила она толпе. — Даже этого.

И добавила без выражения, словно машина:

— Благая весть! Отныне этот город будет называться Вира-Ко, «Город посреди Пустоши».

Хор снова вышел вперед. Крома поволокли прочь, когда он услышал, как певчие затянули древнюю песню:

И толпа подхватила этот напев.

ЛАМИЯ И ЛОРД КРОМИС

Это было время, когда Патинс, Кубен и Сен-Саар, летописцы Города и его апологеты, выбирали для его описания язык символов и противоречий. «Жемчужина в сточной канаве, леопард, сплетенный из цветов», — читаем мы у Патинса в «Нескольких записках для моего пса». Кажется, он пытается создать целостную картину из намеков, многозначительных умолчаний и иерархических соподчинений, перевернутых с ног на голову, например: «Там, где город яснее всего являет нам свою пустоту, мы обретаем себя наиболее полно».

Сен-Саар чувствовал себя вполне уютно под покровительством одной маркизы и потому не был склонен к подобным преувеличениям. Возможно, он не испытывал такого отчаяния, убеждаясь в том, что Город все слабее ощущает сам себя — и, несомненно, куда острее осознавал свой долг. «В его неспособности рассуждать здраво видится соединение случайностей и желание обрести форму, — пишет он. — Город сочиняет себя, используя выражения выспренние, которые первыми приходят на ум — так женщина вспоминает содержание старого письма. Она давно потеряла это письмо. Возможно, она даже забыла, откуда оно пришло. Попадись это письмо ей на глаза, оно удивит ее сдержанностью, столь несхожей с тем, что она из него сделала».

Подобные рассуждения уместны в Артистическом квартале, равно как и в Мюннеде, но в провинции вызвали бы настоящий ужас. Там столицу зовут «Урикониум», «Врико», а то и «Драгоценность на берегу Западного моря» и считают ее оплотом постоянства. Одному из мелких столичных аристократов довелось на личном опыте убедиться, сколько в этом иронии. Звали его тегиус-Кромис.

В Дуириниш — в то время богатый город на побережье, где торговали рыбой и шерстью, расположенный в ста милях к северу от столицы, — он прибыл в конце декабря. Для начала он задал пару вопросов в лавке чучельника и торговца подержанными книгами, а под вечер пришел в гостиницу «Находка Штейна» и уселся за столик в длинном дымном зале, недалеко от камина. Как выяснилось, он приехал сюда верхом через Монарские горы. Посетители, знавшие, что перевалы в это время года уже оледенели и стали почти непроходимыми, восхищенно покачивали головами. Пара человек, которым было известно, зачем этот человек приехал из столицы, осторожно наблюдали за ним, а ветер хлестал мокрым снегом по холодной булыжной мостовой площади Дубликата. Остальные — рантье, мелкие землевладельцы из Нижнего Лидейла, приезжие торговцы мехами и металлом — откровенно таращились на пришельца, Когда еще доведется увидеть настоящего столичного аристократа?

День выдался промозглым, и вновь прибывший выглядел так, словно продрог до костей — другого объяснения его манерам в голову не приходило. Человек, который носит меч, не станет читать книги, тем более «Охоту Веселого Крапивника». Шаг у него был быстрый и твердый, как у юноши, Но стоило подойти поближе, и вы видели, что волосы у него седые, и сам он чем-то глубоко озабочен. В первый момент это пугало. В конце концов посетители заметили: хотя незнакомец носит крупные стальные кольца, как и подобает аристократу, а на них выгравированы замысловатые печати его Дома, сапоги на нем дешевые и грязные. Знатные господа в таких не ходят.

Кто-то предложил ему пересесть поближе к огню. В зале полно места!

Но если поначалу он казался одиноким и даже застенчивым, то теперь являл собой воплощенное безразличие, свойственное мелким аристократам. Высокий, утонченный, в тяжелом плаще из бледно-голубого бархата, он вызывал любопытство, но сам никем не интересовался, и его вскоре оставили в покое. Вечер перешел в ночь, и лишь тогда он слабо улыбнулся над тарелкой с недоеденным ужином. Казалось, он кого-то ждал.

А он думал: